было, но имелся родник, разлившееся от него мелкое озерцо, сырая поляна и сонмище комаров. Они с ужасающим гулом поднялись вверх, когда сначала некромант, а потом и мы с Ведьмой, вломились на их территорию. Если тут и водились твари вроде той, что напала, эти с хоботками их давно уже…
— Хорошее место, детка, — бормотал темный, обходя почвякивающую полянку по кругу. — Хорошее, чистое.
За ним шлейфом тянулся дымный след с непередаваемым запахом тины. Когда круг замкнулся, столбом вверх рванула влажная и непередаваемо воняющая волна, но чавкать под ногами перестало.
Ведьма прятала морду у меня под мышкой, жарко туда дыша, а я — в ее гриву, немного подпаленую некромантом в битве с неведомой тварью. Не успели мы с лошадью проникнуться друг к дружке теплыми чувствами на фоне общей проблемы, как нас развели по углам. Ведьму некромант привязал, зачем-то сняв часть сбруи и распустив на шлеи. Посмотрел, будто и меня не прочь привязать, но свернул ремни в комок и бросил к рюкзаку.
Так, ну, тут все ясно. Минута слабости прошла, теперь можно снова меня игнорировать и считать за лишний тюк поклажи. Только «золотко» непогрешима и идеальна. Что за?.. Это что, я сейчас истерю, что лопата значит для него больше, чем я? Впрочем, поводов для истерики у меня, как тут комаров.
Но комарам вонь тоже не понравилась, они собрались и всей страшной гудящей тучей откочевали в сторонку. Если возникнет необходимость прогуляться за куст, палка будет нужна однозначно. Или последний аргумент.
Ине в паре с «душечкой» продолжал, бормоча, таскаться по поляне, иногда касаясь груди, будто у него сердце ныло. Развел огонь. Со второй попытки сырые ветки вспыхнули, заискрив синим. Начертил отвращающий контур, потом еще один, обильно полив его кровью из рассеченного ритуальным клинком запястья. Там, где земли коснулась кровь, трава сделалась похожей на черное стекло, и теперь в стороне от костра блестел небольшой, похожий на обозначенное для будущей могилы место, прямоугольник. Как раз высокому человеку лечь. Некромант едва там сразу же и не лег, потому что лопата вывернулась, его мотнуло, и тут до меня, как до ящерка на утро, дошло, что каланча едва на ногах держится, а «детка» ему вместо подпорки.
Наконец он угомонился и сел, снова чуть не завалившись, а я уже не знала, что меня пугает больше, возвращение бреда или это вот его состояние. Мысль о путешествии к роднику была тут же забыта. Внутри тонко дрожала натянувшаяся струна тревоги и беспокойства. И невыразимой застарелой усталости. У меня подогнулись коленки на полпути к огню, добралась на четырех, села. Хотела поближе к Ине, но тот, роющийся в рюкзаке, просто швырнул в меня одеялом, которое до этого превратил в еще одну сумку. И запасной флягой с водой. Молча предложил поесть, дождавшись, пока я переползу с травы на одеяло. Сам опять не ел. Выбрал среди своих жутеньких пузырьков, самый мелкий, вытряс из него себе на язык тягучую каплю и тем удовольствовался. Сложил все обратно, кроме дубинки с цаплей, которую, подумав и впервые за последний час посмотрев на меня, уложил за пугающий контур.
— Мне нужно поспать, — голосом смертника, которого поставили перед петлей произнес темный, таращась в огонь. — Не смей подходить. Чтобы не случилось — ни шагу за границу.
И тут же бросил в меня сонным проклятием, сработавшим, как удар аргумента, с которым собиралась воевать с комарами.
* * *
Не проснулась — очнулась. От хрипа и стягивающей шею удавки, боли в груди и звона от нехватки воздуха в ушах. Вскочила, запаниковав, скребя пальцами по горлу, пытаясь избавиться от пут, и только спустя несколько кошмарных минут поняла, что хрип — не мой и удавка не моя тоже. Это Ине хрипел и задыхался. Это в его горло впивалось почти до крови. Черный шелковый шнур, который он носил в волосах, а затем перевязал на запястье, кружевом оплетал шею, четко проступая на побелевшей коже. Ноги, колени и запястья были связаны ремнями из лошадиной сбруи, и каждый рывок все сильнее стягивал хитрые узлы, выворачивая кисти рук так, чтобы нельзя было дотянуться до пут когтями. Из-под плотно сжатых век, словно кровь или слезы, стекал алый свет. На груди, почти над сердцем, пробиваясь сквозь одежду, тоже сияло.
Я стояла рядом и смотрела. Стеклянная трава была мне до щиколоток. От костра с тлеющими углями пахло сырой золой, а оттуда, из-за контура — болью и отчаянием.
Он опять захрипел, прогибаясь в спине, на синеватой коже проступили черные изломанные вены, похожие на молнии. А по вывернутой ладонью вверх руке жук ползет. Обычный жук, по своим обычным жучиным делам. Почему я это вижу, ведь предрассветный час самый темный и глухой? Откуда столько света? Сквозь ветки и мрак серый морок рассвета, от Светлого леса блеклое золото, рыжим пламенем — мои волосы, и нити на моих руках — разным. А жук все ползет, и я слышу, как он перебирает лапками по ладони. Моей.
Так не бывает. Так не может быть со мной. Я не могу чувствовать за другого. Я не эльф и не маг, и не… Ине… Заставил вернуться, обзывал обузой, за волосы дергал, говорил, что у меня вполне себе ж-ж-ж, учил, как с моим куцым даром огонь разжечь, нес на плече, охранял, прятал, штаны принес, бесил, дразнил, заставил по кустам идти и влезть в ненавистное седло, заставил смеяться, заставил жить, и я — живу, а он там, за острым стеклом, задыхается. И жук по ладони ползет.
Руки налились жаром, в животе сворачивалась огненная спираль. Я шагнула, проломив ботинком черные иглы. Острое пробило кожу, щиколотку обожгло, в ботинке стало мокро, а контур полыхнул рыжим, как мои волосы, и брызнул искрами, рассыпаясь.
Я знаю, как страшно, когда нечем дышать и кричать нечем, знаю, как впивается и душит. Я только немного ослаблю кружево удавки, чтобы он мог вдохнуть, я только…
Узел поддался легко, крайние петли расползлись, некромант глубоко вдохнул, открыл лучистые серебристо-серые глаза в сетке лопнувших капилляров.
— Зачем? — тихо спросили розовеющие губы.
— Жук… Полз… Терпеть не могу жуков, — шепотом отозвалась я.
— Зря.
Багровая тьма затопила серебро. Ремни на руках разошлись, как бумажные ленты. Кто-то другой улыбался.
Даже не знаю, от чего было больнее всего: от встречи затылка с землей или от того, что я такая непроходимая дура.
Тяжелое тело придавило камнем.
Глава 20
Что-то твердое впилось углами в бедро, заметавшиеся в панике пальцы ткнулись
