На этом письмо обрывалось.
— Это правда: ты не огорчена, Юлиана! — положив письмо на стол, сказал он с иронией и как-то по-особенному, хрипловато. — Огорченная не может так объективно и беспристрастно анализировать меня, как делают это с несчастной пойманной бабочкой, рассматривая ее в лупу… Так понимая мой характер, ты не можешь не желать во что бы то ни стало отделаться от меня. После того, что сегодня случилось, тебе и нетрудно будет это сделать: даже неумолимый Рим должен будет согласиться на развод, так как есть налицо уважительная причина: я ведь ударил тебя!
— Майнау! — вскрикнула она.
Его слова и тон, каким они были сказаны, пронзили ее душу. Не глядя на нее, он вышел из комнаты. В зале, пройдясь несколько раз взад и вперед, он остановился у стеклянной двери и устремил взгляд на силуэты деревьев, окутанные вечерними сумерками… Как посмеялся бы друг Рюдигер, если бы мог теперь заглянуть в покои молодой женщины! Она стояла среди белых азалий в голубом будуаре, окруженная волнами золотистых волос, блеск которых не уступал блеску воспетых волос немецкой Лорелеи, этих ненавистных расплетенных рыжих кос, которые Майнау мог допустить у жены, но отнюдь не у возлюбленной; ее осмеянные серо-голубые глаза а-ля Лавальер смотрели с выражением непреклонной решимости. А Майнау? Совсем недавно он считал, что ее письма будут «педантичными упражнениями в слоге серьезной институтки с хозяйственными отчетами»; теперь он прочел ее письмо, и волнение, очевидно скрывавшееся за мрачным выражением лица, его бессознательное нервное постукивание пальцами по стеклу говорили о том, что душевное спокойствие, при котором была немыслима «бессонная ночь», его покинуло.
Глава 17
После того как Лиана вскрикнула: «Майнау!», на ее половине воцарилась тишина. Только в клетках в соседнем зале для приемов щебетали маленькие птички, выбирая себе на жердочках местечко поуютней, где они могли бы, спрятав свои головки под крылышки, спокойно провести ночь, да время от времени раздавались шаги лакеев, идущих по мозаичному полу вдоль длинной колоннады. Но из голубого будуара не доносилось ни малейшего шороха. Неужели молодая женщина вышла из комнаты? Майнау почувствовал чуть ли не страх при этой мысли — он счел бы себя уязвленным. Он ожидал, что она последует за ним, потому что его голос — что, впрочем, и для него было удивительным — взволновал ее, как волновал почти всех женщин. Не полагал ли он, что и эта стойкая, сильная душа имела, как и слабые женские натуры, чувствительную струну, которая отзывается на манящие звуки мужского голоса и в конце концов дает возможность мужчине восторжествовать?
Быстро, но неслышно ступая по устланному ковром полу, подошел он к двери комнаты Юлианы.
Она никуда не ушла, а все еще стояла у окна, опершись левой рукой о подоконник и глубоко задумавшись. Несмотря на сгустившиеся сумерки, он видел ее милый профиль и красивый полуоткрытый рот. Услышав шорох, она медленно повернула головку и посмотрела на него серьезно и спокойно. На ее лице уже не было видно следов внутренней борьбы.
— Нелегко будет перевести Лео в его старую спальню, — заметил он, отвечая на ее взгляд холодным, пристальным взглядом.
Тяжелый вздох вырвался из груди молодой женщины, и глаза ее наполнились слезами.
— Тебя это недолго будет тревожить, ведь ты скоро уезжаешь, — произнесла она тихо, опустив глаза.
— Конечно, я уезжаю и неистовее, чем когда-либо, брошусь в водоворот жизни. Но кто осудит меня за это? Я оставлю здесь незыблемый лед гордой добродетели, холодного наблюдательного ума, а впереди меня ждет жизнь со всем разнообразием наслаждений. Там меня будут лелеять, как сказочного принца, а здесь подвергают неумолимому критическому разбору до мельчайших подробностей.
Он направился к двери.
— Ты ничего не имеешь сказать мне, Юлиана? — спросил он, глядя на нее через плечо.
Она отрицательно покачала головой, но прижала руку к сердцу, как будто подавляя какое-то сильное желание.
— Мы сегодня в последний раз с тобой наедине, — добавил он, внимательно следя за ее движениями.
Быстро приняв решение, она подошла к нему.
— Ты узнал много неприятного о себе, но это произошло вопреки моему желанию; мне это больно, но хочу еще кое-что тебе сказать… Ты сам вызвал меня на разговор, так сможешь ли ты дослушать?
Он ответил утвердительно, но остался неподвижно стоять у двери, положив руку на ручку.
— Я не раз слышала от тебя, что в следующем полугодии тебя не будет на родине… Майнау, неужели отец, какое бы ни занимал он положение в обществе, имеет право отказываться от обязанностей по воспитанию своего ребенка?.. Дальше: в чьих руках оставляешь ты своего единственного сына? Ты ведь относишься с пренебрежением к строгим, неисполнимым догматам, проповедуемым твоей Церковью, и знаешь, что они ревностно исполняются и придворным священником, и твоим дядей, а между тем беззаботно предоставляешь им руководить неокрепшим умом твоего сына, даже и того хуже: ты не отстаиваешь своих убеждений!..
— А, это наказание за то, что я не поддержал тебя во время прений о существовании дьявола! Да кому же охота спорить о таких нелепостях, придавать им какое-то значение? Лео и по духу мой сын; он освободится от ненужного балласта, как только станет мыслить самостоятельно.
— Этим успокаивают себя многие из тех, кто бездействует, и только этим объясняется то, что в наше время с терпимостью относятся к безумной отваге человеческого рассудка, которую проповедует старик в Риме… Действительно ли ты уверен, что Лео переживет внутренний переворот так же легко, как ты? Я знаю, что первые сомнения в вере оставляют глубокие раны в душе, к чему же намеренно наносить их? Как бы мы ни охраняли, ни изучали детскую душу, она остается тайной для самой себя и для нас; мы не можем заранее знать, каковы будут лепестки в не распустившейся еще чашечке цветка, это я узнала по опыту, приобретенному за то время, что я живу здесь с Лео и постоянно наблюдаю за ним. Убедительно прошу тебя, не оставляй Лео на попечение священника!
Он молчал, но рука его уже не лежала на дверной ручке.
— Хорошо, — сказал он после некоторого раздумья, — я согласен исполнить эту просьбу, как твою последнюю волю перед отъездом… Довольна ты?
— Благодарю тебя! — воскликнула она искренне, протягивая ему левую руку.
— Нет, что мне в этом рукопожатии! Мы ведь перестали быть добрыми товарищами, — сказал он, отвернувшись. — Впрочем, — и тут Майнау насмешливо улыбнулся, — ты не слишком-то благодарна. Твой очень хороший друг, придворный священник, самоотверженно, где только может, вступается за тебя, а ты против него интригуешь!
