По пути она не сказала ни слова, а когда увидела свою новую квартиру, залитую солнцем и полную цветов, которые она любила – зарыдала. Я несколько дней оставался с ней, пока она не привыкла. Когда она немного успокоилась, я вернулся на улицу Турель.
Вскоре я узнал, что Биби заболела. Она умерла через некоторое время, но мы с ней больше не виделись.
* * *
После лечения в Швейцарии Николай Шереметев уже около двух лет жил в Лондоне. Доктор Шеллер, пользовавший его, написал нам, что болезнь вполне излечена и никакие соображения здоровья не препятствуют более предполагавшемуся их союзу с нашей дочерью. При этих известиях нам не оставалось ничего другого, как назначить место и дату свадьбы.
Родители моего будущего зятя жили в Риме, там должны были поселиться и молодожены. По их просьбе свадьба состоялась в русской церкви в Риме в июне 1938 года.
Мать понемногу привыкала к новому жилью. Поскольку ей там было хорошо, и состояние ее здоровья не требовало больше моего постоянного присутствия, мы решили покинуть наше обиталище на улице Турель и устроиться за городом. После долгого изучения окрестностей Парижа мы нашли подходящий дом в Сарселе, на дороге в Шантильи. Этот дом, построенный в XVIII веке, забавно напоминал некоторые загородные дома в России. Накануне нашего переезда дочь приехала из Рима к нам погостить. Она жила у моей матери в Севре все время своего визита. Мы и не предполагали, что это радовавшее нас воссоединение семьи сменится разлукой на восемь долгих лет.
Первые месяцы жизни в Сарселе были, несомненно, самым счастливым временем за все годы изгнания. Впервые со времени свадьбы мы с Ириной были одни. Сарсель расположен недалеко от Парижа, но мы чувствовали себя на краю света. После бесконечной городской сутолоки здесь царил абсолютный покой. Мы жили как селяне, вставали рано и работали с Гришей и Дениз в саду и на огороде. В свободное время Ирина рисовала, а я читал ей. Мы никого не видели, за исключением очаровательной немолодой четы – господина Бернье, талантливого писателя, и его жены, сестры актрисы Жермен Дермоз. В результате превратностей судьбы они приехали в Сарсель и жили в приюте. Они не испытывали никакой горечи от таких перемен, будучи из породы тех людей, которые умеют извлечь из своих горестей и неудач уроки мудрости и спокойствия.
Мы недолго жили в таком покое. Наши друзья вскоре усвоили привычку приезжать в Сарсель, особенно по воскресеньям. Дом чрезвычайно оживился. Но тем летом 1939 года собрания были лишены истинного веселья – говорили лишь об угрозе войны, которую все считали неизбежной.
Глава XVI. 1939–1940 годы
Германо-советский пакт и разочарование эмигрантов. – Война. – Сарсель. – Угроза газовой атаки. – Смерть моей матери. – Первое военное Рождество. – Бегство населения от немцев. – Немцы в Париже. – Лето 1940 года в Сарселе. – Предложение от оккупантов и «Перегрина». – Печальный конец Валери. – Возвращение в Париж. – Эмиссар фюрера. – Перелом в настроениях эмигрантов
После того как Гитлер официально занял антикоммунистическую позицию, большинство русских было склонно видеть в нем возможного союзника. Пакт, заключенный в 1939 году между нацистской Германией и советской Россией, развеял эту иллюзию. Политика Германии яростно осуждалась в эмигрантской прессе.
Мобилизация привела к закрытию многих заведений, где работали русские, и безработица среди беженцев стала повсеместной. Многие русские молодые люди, считавшиеся лицами без гражданства по закону, принятому в 1928 году, были приняты во французскую армию. Сарсель лежал на пути следования войск, и мы предложили свой дом для размещения французских офицеров. Первые наши постояльцы принадлежали к колониальной пехоте. Они пробыли у нас неделю. Все наличные комнаты в доме были превращены в спальни. Вечера мы проводили с офицерами на кухне. Эти мимолетные гости в большинстве своем были людьми любезными и симпатичными. Накануне отъезда они принесли шампанского, чтобы выпить с нами.
Госпожа Рощина-Инсарова, устраивавшая когда-то наши спектакли в Булони, в начале войны жила с нами в Сарселе. Времена были тревожными, ожидалась газовая атака. Приготовленные средства защиты казались нам недостаточными, и мы с госпожой Рощиной решили превратить в убежище одну из мансард. Несмотря на явный сарказм Ирины, мы трудились весь день, тщательно затыкая все щели, и добились такой герметичности, что в этом помещении, где совсем не обновлялся воздух, невозможно было находиться больше нескольких мгновений.
* * *
В начале ноября мать настиг синусит, принявший вскоре острую форму. Операция, оказавшаяся необходимой, нанесла сильный удар по немолодому, ослабевшему организму. Врачи всячески пытались поддержать ее сердце, но мать слабела день ото дня. Постепенно она утратила сознание и угасла утром 24 ноября, держа меня за руку. Теперь она покоится среди умерших в чужой земле соотечественников на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа среди берез и полей пшеницы. Здесь, в этом поэтическом месте, пейзаж удивительно напоминает о России.
С тех пор как я себя помню, мать занимала в моей жизни важнейшее место. Она была мне другом, мудрой советчицей и верной поддержкой на всем протяжении жизни. Я с ужасом видел, как она понемногу угасала. Наши роли переменились. После смерти отца она была моей постоянной заботой. В последние годы с ней надо было обращаться, как с больным ребенком, и, сколько возможно, скрывать от нее наши тревоги. Но все это меркнет перед памятью о том сиянии любви и нежности, которое мать сохранила даже в старости, о том обаянии силу которого испытали все окружающие. Она была любима, как бывают любимы немногие женщины, и чувства, которые она внушала, – лучшая из похвал ей.
Среди ее переписки я нашел стихи, написанные незнакомой рукой:
Вам шестьдесят? Как может быть такое?
Когда такой успели путь пройти?
Ваш ум живой и сердце молодое
Свидетельствуют – нет и тридцати!
Как хорошо, что Вам уже немало…
Иначе бы, волнуя и пьяня,
Меня бы страсть безжалостно сжигала,
Вам докучала бы досада на меня.
Глядишь на Вас – и нет зимы на свете!
Вы молоды и прелести полны!
Вам шестьдесят, у Вас семья и дети —
Но многие в Вас тайно влюблены!
А годы… Что ж, с годами мы мудрее.
Все лучшее досталось Вам из них —
И грусть легка и радость веселее,
Когда разделишь вместе с Вами их.
Как бьется сердце… Разве приневолишь
