Окна были заколочены досками снаружи, и сквозь неширокую щель внизу пробивались последние лучи вечернего солнца. Редкие отверстия в деревянных стенах были тщательно заткнуты паклей. Перед Лисовином стоял небольшой столик и пара стульев, сплетенных из толстых ивовых прутьев. На столе лежали кружка, пустая миска, щепотка соли в тряпице и луковица. Между косяком и дверью высвечивалась узкая полоска света, а сквозь нее были отчетливо видны щеколда и дужка от огромного амбарного замка. При взгляде на нее, однако, друид презрительно хмыкнул – только бы руки развязать, а там никакие замки и стены не удержат. Оставалось одно – лежать и пассивно ждать развития событий. Лисовин твердо решил не упустить своего шанса, а в том, что он рано или поздно выпадет, друид не сомневался. Поэтому он расслабил все тело и вплотную занялся веревками. Еще его немного беспокоило отсутствие Гвинпина.
Между тем зелье, видимо, еще продолжало действовать. Периодически на Лисовина накатывала тошнотворная волна, его мутило и темнело в глазах. Он попытался вызвать рвоту, но желудок и без того был пуст и лишь тупыми спазмами отвечал на попытки самолечения. Тогда друид стал по привычке делать методические глубокие вдохи, задерживая дыхание перед выдохом. Через некоторое время в голове просветлело, и Лисовин снова уснул, теперь уже почти здоровым, крепким сном. Пока он спал, Коротышка несколько раз заглядывал в оконную щель и внимательно смотрел на спящего друида. В соседнем доме готовили ужин Кукольник и Колдун.
Когда друид проснулся, за окном уже было темно. Путы на нем ослабли, но руки, как и прежде, были перехвачены за локти, и он никак не мог пропустить между ними ноги. Перед Лисом лежали краюха хлеба, большой ломоть сыра и, самое главное, стояла белая квадратная плошка с чистой водой. По ней на маленькой соломинке разъезжал бесстрашный рыжий лесной муравей, занесенный сюда невесть каким ветром. Друид округлил щеки и легонько дунул, чтобы и воду не расплескать, и от непрошеного нахлебника избавиться. Затем он с наслаждением осушил добрую половину плошки, но, откусив сыра, почувствовал легкий привкус плесени. Желудок Лисовина тут же тревожно заурчал, и друиду пришлось умерить свой пыл. Затем неожиданно отворилась дверь, и друид быстро закрыл глаза, притворившись спящим.
Когда он приоткрыл их вновь, то обнаружил, что прямо на столе уселись два существа, в одном из которых, несмотря на темноту, он узнал Гвинпина (его круглый черный бок слегка обгорел). Второе существо заслуживало особого внимания, его Лисовин видел впервые. Рядом с Гвинпином сидела кукла, одетая в мышиного цвета костюм с манжетами на рукавах, на ногах красовались ботфорты, а на шее – широкий плоский воротник, почти закрывающий плечи. На голове куклы был невысокий остроконечный колпак, расшитый серебряными звездами из фольги. Вершину колпака увенчивала кисточка, а на руках франта были белые матерчатые перчатки. Куклы сидели, свесив ноги, на краю стола и тихо беседовали. Видимо, они продолжали разговор, начатый еще на улице. Голос у куклы был сухой, надтреснутый, и он весьма гармонировал с длинным острым носом и высокими скулами. Что-то в его облике было от старого худосочного орла, заложившего в ломбард свои полысевшие крылья. Лисовин, однако, привык не доверять первому впечатлению, особенно если дело касалось говорящих кукол. При всем своем критическом отношении к Гвину Лисовин отдавал должное его великолепной реакции и массивному острому клюву, которым деревянная кукла как-то на глазах у друида расколола толстую ветку для костра. Правда, при этом у Гвинпина был такой вид, словно он не менее других был поражен произошедшим.
Беседовали куклы тихо, на друида они не обращали внимания, уверенные, что он крепко спит. Гвинпин в чем-то настойчиво убеждал собрата, а тот молча слушал, изредка вставляя отрывистые замечания, подобно охрипшей, каркающей вороне. Лисовин не сумел сразу определить для себя, друг или враг Гвинпинов собеседник, поэтому он продолжал притворяться спящим и лежал, внимательно прислушиваясь к разговору.
– Я с тобой уже битый час говорю, Мастер, – возмущенно твердил Гвинпин, болтая ногами на весу. – Даже человек бы уже понял.
– Что понял? – хрипло спросил его собеседник.
– Да все, все, Мастер! Я слышал, как они говорили с Птицеловом там, в поле возле замка. У меня в голове все перевернулось.
– Раньше ты его называл Хозяином, даже мысленно, – проговорил Мастер.
– А ты не укоряй прошлым, – отрезал Гвинпин. – Хозяином я считал Кукольника, а Птицелов – его Хозяин, но не мой. Они меня отослали, как собачонку ненужную, да еще и с выгодой для своих дел темных.
– С каких это пор куклы обсуждают дела людей, тем более – своих хозяев? – бесстрастно спросил Мастер. Он даже не глядел на собеседника.
– У меня нет теперь хозяев, – заявила мятежная кукла. – Создатель не удосужился представить меня хозяевам, он просто выделил для меня тело, которое еще неизвестно кто изготовил. Теперь я сам решаю, с кем мне дружить и куда ходить, но я никогда больше не заберусь на опостылевшую мне сцену веселить мужланов и сельских юродивых.
– Но ведь это – предназначение кукол, Гвиннеус…
– Никто не знает мое предназначение, даже я сам, – запальчиво прошипел Гвинпин. – Но ты, Мастер, ты сам рассуждаешь о порядках и законах, и сам же ставишь людей над куклами, Мастер, избранный своим народом.
– Театр Кукольника – еще не весь народ, – спокойно констатировал его невозмутимый собеседник.
– Правильно, но еще сроду не бывало, чтобы кукла не помогла кукле, ссылаясь на интересы людей.
– Ведь ты просишь не за себя, Гвиннеус, а за людей.
– Люди людям рознь, ведь и среди кукол также частенько попадается дрянь. Но сейчас я вижу, может быть, немного шире, чем ты, Мастер. Те, кому ты сейчас служишь, затеяли нехорошее, причем, насколько я это понимаю, они собираются насолить чуть ли не всему роду людскому. Все большое всегда начинается с малого, и сейчас, захватив в плен хорошего человека, которого я немного знаю, они уже чуть-чуть сдвинули чашу весов в свою сторону.
При этих словах Лисовин мысленно закатил вверх глаза и усмехнулся, даром что усмешка получилась кривой. Мастер, однако, видимо, что-то уловил, потому что он наклонился вперед и долго разглядывал друида, который тут же добросовестно засопел.
– Сейчас он спит, чары его замутили, – горячо молвил Гвинпин, – а завтра, может быть, его ждут пытки и мучения, и это ты обрекаешь его на них, Мастер, ты со своими рассуждениями о равновесии и предопределенности. Может быть, за это люди когда-нибудь проклянут кукол.
– В любом случае без нас они не обойдутся, – твердо сказал Мастер, однако проницательный Лисовин почувствовал, что уверенность старшины кукол уже поколеблена.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
