Читаем без скачивания Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

Шах-Али заложил руки за спину и пошел к карете, которая утопала в густом лугу. Кони беззаботно пощипывали сочную травку и огромными, до самой земли, гривами отмахивались от надоедливых мух. «Я устал и сильно постарел! Зачем мне теперь власть?! В моем возрасте больше приходится думать о душе и о мире грядущем, чем о жизни настоящей».

Шах-Али увидел, как кони испуганно шарахнулись в сторону. «Зверь! — равнодушно подумал казанский хан. — Говорят, на этом берегу владения старого одинокого волка. У нас с ним много общего: он всегда один, я тоже. Нас связывает не только одиночество, но и ненависть к людям! Как же мне противны все эти казанские эмиры и мурзы!»

Хан присел на траву под большую сосну и прижался спиной к ее гладкому стволу. «Может быть, было бы намного лучше, если бы я остался вот здесь, на этом берегу, и на старости лет любовался рождением нового дня. Только один Аллах знает, сколько мне еще осталось. А свой последний день нужно встретить в покое». Хан повернулся лицом на восток, чтобы воздать хвалу Всевышнему, как вдруг увидел на дороге повозку, которая быстро двигалась по узкой дороге к озеру. Шах-Али без труда узнал упряжку, она принадлежит Кулшерифу. «Интересно, что же такое могло случиться, если сам сеид решается нарушить мое одиночество и прервать покой в тени благодатных яблонь?»

Повозка обогнула острый мысок и покатилась дальше вдоль самой кромки озера.

Возничий потянул на себя вожжи, и кони, разгоряченные стремительным бегом, неохотно перешли на шаг.

— Тпру!

Кулшериф отстранил почтительные руки казаков и уверенно сошел на берег.

Сеид не торопился: он отвязал поясной платок, повернувшись лицом в сторону священной Каабы и спиной к хану, приник лбом к земле. Шах-Али не мешал, терпеливо ждал. Потом сеид так же невозмутимо поднялся с колен и, отряхнув одежду от налипшего песка, опоясался.

— С чем ты пришел ко мне, Кулшериф? — не выдержал молчания хан.

— Ты несправедлив к казанцам, Шах-Али.

На широком лице хана надолго замерла слабая улыбка. Он думал, как ответить сеиду. Здесь важно не спешить: хан отвечает за свои слова.

— Разве кто-нибудь из казанцев может меня упрекнуть в том, что я кого-нибудь обидел понапрасну? Хотя ты знаешь, уважаемый сеид, что причин ненавидеть казанцев у меня найдется предостаточно. До этого я дважды садился на казанский престол и оба раза был изгнан с позором! Второй раз казанцы чуть не лишили меня жизни, держали под стражей, заставляли есть неугодную Аллаху пищу. Вместо стола у меня был гроб! Казанские карачи сполна посмеялись надо мной! Но я не помню зла, я постарался все забыть. Потому что я хан и обязан быть великодушным!

— Ты не все сказал, Шах-Али. Вчера стрельцы бросили в зиндан несколько знатных мурз и множество простого народа.

Шах-Али в знак согласия наклонил голову.

— Да. Это сделано с моего ведома! Схвачены зачинщики, подбивавшие правоверных выступать против своего хана, данного им милостью Аллаха! Завтра всех их ждет легкая смерть, — причмокнул хан бледными тонкими губами. — Мои палачи отрубят им головы.

Он сделал шаг к Кулшерифу, и сеид увидел его побелевшие глаза. «Вот его настоящее лицо! — подумал Кулшериф. — Он ничего не прощает!»

— Эти шакалы называли меня псом царя Ивана! Их всех ждет заслуженная кара!

— Но среди этих мурз есть и те, которые хотели твоего правления. Ты так и не сумел разглядеть в них друзей.

— Я не так слеп, как тебе кажется, Кулшериф. Все, что происходит на этой земле, идет от воли Аллаха, я же только исполняю ее!

— Среди мурз, которые желали твоего правления, — мой племянник.

— Твой племянник? — Шах-Али выглядел очень удивленным. — Сколько же ему лет?

— Он еще очень мал, ему всего лишь тринадцать.

— Всего лишь тринадцать, ты говоришь. Это немало, Кулшериф, это уже возраст! В тринадцать лет я впервые сел за казанский стол! Хорошо, сегодня вечером ты увидишь своего племянника. Я освобожу его. Я иду на это во имя нашей давней дружбы.

— Твоя доброта, хан, не знает границ!

Во дворце Нур-Али

В самый канун праздника Курбан-байрам[68] у Нур-Али родился сын. Эта радость была особенной потому, что до этого его жены рожали только девочек. Теперь, когда он увидел красное и беспомощное тельце сына, Нур-Али встал на земле обеими ногами. Он долго не мог подобрать имя младенцу. А потом решил: пускай имя будет поскромнее. Если сын станет настоящим мусульманином, то с любым именем можно заслужить покровительство ангелов и снискать уважение окружающих.

Нур-Али прочитал молитву, а затем в оба уха младенца прошептал:

— Булат… Да суждено будет этому ребенку стать поборником ислама и вырасти добропорядочным сыном своих родителей, милосердным и сострадательным, в добром здравии тела и духа.

К празднику Курбан-байрам Нур-Али повелел откормить трех быков. Мясо двух из них пойдет на раздачу бедным, а третьим он угостит своих друзей. С первыми звуками труб, возвещавших о начале праздника, на землю пролилась кровь первого быка, и Нур-Али мысленно посвятил его своему сыну.

А уже через несколько часов в трапезную комнату дворца слуги внесли огромный казан с парным мясом.

В этот день к Нур-Али Ширину пришли едва ли не все казанские карачи. Эмира поздравляли с наследником, желали долгих лет жизни, наблюдали за танцами наложниц.

Особенно красива была одна из них, со светлыми длинными волосами. Она прислуживала самому хозяину. Лицо наложницы, против обычного, было открыто, и гости могли сполна оценить ее нездешнюю красоту.

— Русская, — переглядывались мурзы.

А девушка, замечая на себе разгоряченные и жадные взгляды мужчин, не смела оторвать глаз от остро загнутых концов туфель. Красные шаровары соблазнительно облегали стройные ноги рабыни, подчеркивая ее округлые бедра, узкую талию.

Когда наложница удалилась, забирая с собой на женскую половину пустые пиалы, Чура Нарыков посмотрел на Нур-Али, а тот, довольный тем, что удалось подивить гостей, улыбался и поглядывал вокруг.

— А ты не боишься, Нур-Али, что можешь пострадать из-за этой красавицы? Ведь хан приказал отпустить всех гяуров.

— Не боюсь, милейший! Она действительно русская, но всю жизнь прожила среди мусульман и даже не помнит своего настоящего имени.

— Нур-Али, а не продашь ли ты мне светловолосую рабыню?

— Ха-ха-ха! — засмеялся довольный эмир. — Она стоит недешево. Я сам платил за нее золотом! Но я могу поменять рабыню на твой ятаган!

Ятаган, о котором вспомнил Нур-Али, был сделан известным мастером из Стамбула. Когда-то Чура Нарыков отдал за него огромные деньги: на самой рукояти, удобно упираясь в ладонь, был вставлен огромный, величиной с орех, алмаз. Такой ятаган стоил с десяток красавиц-рабынь, но эта… Более совершенной красоты эмир не встречал.

— Хорошо, — чуть помедлил Чура с ответом. — Я согласен!

— Вот и договорились! Эта наложница понимает толк в любви, мне думается, она тебе понравится. Ты никогда не пожалеешь о своем выборе.

— Правоверные, но мы здесь собрались вовсе не для того, чтобы любоваться бедрами рабынь и наложниц достойнейшего эмира Нур-Али. Сегодня на рассвете палачи Шах-Али казнили многих эмиров и мурз! Чего же нам ждать от него дальше?! Кто может с уверенностью сказать, что под топор завтра не попадут наши головы?! — высказался сеид.

Нур-Али согласно закивал головой:

— Кулшериф прав! Шах-Али оттолкнул от себя даже тех немногих сторонников, которые у него оставались. Он решил пренебречь нами и правит один. Хан не считается со знатнейшими родами, для него мы просто слуги, которые должны слепо исполнять его волю. Тогда позвольте спросить, мусульмане, для чего существует Большой Диван? Видно, седые волосы не прибавили разума Шах-Али. Но казанские карачи способны не только призывать на ханство, но и изгонять неугодных правителей.

— Этот жалкий касимовский толстяк хочет погреть руки и на казанской казне! — Всегда спокойный Чура Нарыков сейчас был взбешен, голос его дрожал от гнева. Он нарочно не называл Шах-Али ханом, как было традиционно заведено, желая тем самым подчеркнуть, что, заняв казанский стол, он остался по-прежнему чужаком для всех. — Вчера он без ведома казначея отправил в Москву царю Ивану алмазов и злата без счета! Он распоряжается ханской казной как своей собственностью!

Недобро переглянулись карачи. Казанская казна не принадлежала никому в отдельности и вместе с тем принадлежала сразу всем! Сменялись ханы, власть переходила от одной группы казанских вельмож к другим. И единственное, что оставалось незыблемым, так это казна! И долг каждого хана был приумножать ее богатства! Хан не мог распоряжаться казной по своему усмотрению, единственный человек, который отвечал за сокровища, был казначей. Но даже и он, без согласия Большого Дивана, не мог потратить ни одной монеты.