– Не троньте ее, – заступалась Фиона, когда кто-нибудь из партии пробовал подсмеяться над спотыкающеюся Катериной Львовною. – Нешто не видите, черти, что женщина больна совсем?
– Должно, ножки промочила, – острил молодой арестант.
– Известно, купеческого роду: воспитания нежного, – отозвался Сергей.
– Разумеется, если бы им хотя чулочки бы теплые: оно бы ничего еще, – продолжал он.
Катерина Львовна словно проснулась.
– Змей подлый! – произнесла она, не стерпев, – насмехайся, подлец, насмехайся!
– Нет, я это совсем, купчиха, не в насмешку, а что вот Сонетка чулки больно гожие продает, так я думал; не купит ли, мол, наша купчиха.
Многие засмеялись. Катерина Львовна шагала, как заведенный автомат.
Погода все разыгрывалась. Из серых облаков, покрывавших небо, стал падать мокрыми хлопьями снег, который, едва касаясь земли, таял и увеличивал невылазную грязь. Наконец, показывается темная свинцовая полоса; другого края ее не рассмотришь. Эта полоса – Волга. Над Волгой ходит крепковатый ветер и водит взад и вперед медленно приподнимающиеся широкопастые темные волны.
Партия промокших и продрогнувших арестантов медленно подошла к перевозу и остановилась, ожидая парома.
Подошел весь мокрый, темный паром; команда начала размещать арестантов.
– На этом пароме, сказывают, кто-то водку держит, – заметил какой-то арестант, когда осыпаемый хлопьями мокрого снега паром отчалил от берега и закачался на валах расходившейся реки.
– Да, теперь ба точно безделицу пропустить ничего, – отзывался Сергей и, преследуя для Сонеткиной потехи Катерину Львовну, произнес: – Купчиха, а ну-ко по старой дружбе угости водочкой. Не скупись. Вспомни, моя разлюбезная, нашу прежнюю любовь, как мы с тобой, моя радость, погуливали, осенние долги ночи просиживали, твоих родных без попов и без дьяков на вечный спокой спроваживали.
Катерина Львовна вся дрожала от холода. Кроме холода, пронизывающего ее под измокшим платьем до самых костей, в организме Катерины Львовны происходило еще нечто другое. Голова ее горела как в огне; зрачки глаз были расширены, оживлены блудящим острым блеском и неподвижно вперены в ходящие волны.
– Ну а водочки и я б уж выпила: мочи нет холодно, – прозвенела Сонетка.
– Купчиха, да угости, что ль! – мозолил Сергей.
– Эх ты, совесть! – выговорила Фиона, качая с упреком головою.
– Не к чести твоей совсем это, – поддержал солдатку арестантик Гордюшка.
– Хушь бы ты не против самой ее, так против других за нее посовестился.
– Ну ты, мирская табакерка! – крикнул на Фиону Сергей. – Тоже – совеститься! Что мне тут еще совеститься! я ее, может, и никогда не любил, а теперь… да мне вот стоптанный Сонеткин башмак милее ее рожи, кошки эдакой ободранной: так что ж ты мне против этого говорить можешь? Пусть вон Гордюшку косоротого любит, а то… – он оглянулся на едущего верхом сморчка в бурке и в военной фуражке с кокардой и добавил: – а то вон еще лучше к этапному пусть поластится: у него под буркой по крайности дождем не пробирает.
– И все б офицершей звать стали, – прозвенела Сонетка.
– Да как же!.. и на чулочки-то б шутя бы достала, – поддержал Сергей.
Катерина Львовна за себя не заступалась: она все пристальнее смотрела в волны и шевелила губами. Промежду гнусных речей Сергея гул и стон слышались ей из раскрывающихся и хлопающих валов. И вот вдруг из одного переломившегося вала показывается ей синяя голова Бориса Тимофеича, из другого выглянул и закачался муж, обнявшись с поникшим головкой Федей. Катерина Львовна хочет припомнить молитву и шевелит губами, а губы ее шепчут: «как мы с тобой погуливали, осенние долги ночи просиживали, лютой смертью с бела света людей спроваживали».
Катерина Львовна дрожала. Блудящий взор ее сосредоточивался и становился диким. Руки раз и два неведомо куда протянулись в пространство и снова упали. Еще минуту – и она вдруг вся закачалась, не сводя глаз с темной волны, нагнулась, схватила Сонетку за ноги и одним махом перекинулась с нею за борт парома.
Все окаменели от изумления.
Катерина Львовна показалась на верху волны и опять нырнула; другая волна вынесла Сонетку.
– Багор! бросай багор! – закричали на пароме.
Тяжелый багор на длинной веревке взвился и упал в воду. Сонетки опять не стало видно. Через две секунды, быстро уносимая течением от парома, она снова вскинула руками; но в это же время из другой волны почти по пояс поднялась над водою Катерина Львовна, бросилась на Сонетку, как сильная щука на мягкоперую плотицу, и обе более уже не показались.
1864
Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта[454]
Перевод Д. Л. Михаловского (1888)
Трагедия в пяти действиях
Действующие лица
Эскал, герцог Веронский.
Парис, молодой патриций, его родственник.
Монтекки, Капулетти – главы двух враждующих друг с другом фамилий.
Дядя Капулетти.
Ромео, сын Монтекки.
Меркуцио, родственник герцога, друг Ромео.
Бенволио, племянник Монтекки и друг Ромео.
Тибальдо, племянник жены Капулетти.
Лоренцо, Джиованни – францисканские монахи.
Бальтазар, слуга Ромео.
Самсон, Грегорио – слуги Капулетти.
Пьетро, слуга кормилицы Джульетты.
Абрамо, слуга Монтекки.
Аптекарь.
Трое музыкантов.
Хор.
Офицер.
Паж Меркуцио.
Паж Париса.
Жена Монтекки.
Жена Капулетти.
Джульетта, дочь Капулетти.
Кормилица Джульетты.
Веронские граждане, родственники и родственницы обеих враждующих фамилий, маски, стража и слуги.
Место действия – Верона, одна сцена V действия – Мантуя.
Пролог
Входит Хор.
Хор
Две знатные фамилии, равноПочтенные, в Вероне обитали,Но ненависть терзала их давно, —Всегда они друг с другом враждовали.До бунта их раздоры довели,И руки их окрасилися кровью;Но сердца два они произвели,На зло вражде, пылавшие любовью,И грустная двух любящих судьбаСтаринные раздоры прекратила.Фамилий тех свирепая борьба,Влюбленных смерть, любви их страстной сила, —Вот то, что мы теперь вам здесь изобразим,Прося у вас на два часа терпенья,И если что пропустим, то дадимМы к действию на сцене объясненья.
(Уходит.)
Действие первое
Сцена I
Городская площадь в Вероне.
Входят Самсон и Грегорио, вооруженные мечами и щитами.
Самсон
Грегорио, я ручаюсь, что мы не позволим плевать нам в лицо!
Грегорио
Еще бы! лицо – не плевальница.
Самсон
Я хочу сказать, что когда нас рассердят, мы живо выхватим мечи из ножен.
Грегорио
А покуда ты жив – не лезь на рожон.
Самсон
Когда меня выведут из себя, я скор на удары.
Грегорио
Да только не скоро тебя можно вывести из себя – для ударов.
Самсон
Всякая собака из дома Капулетти выводит меня из себя.
Грегорио
Выйти – значит двинуться с места, а быть храбрым – значит стоять крепко; поэтому, если ты выйдешь из себя, то струсишь и убежишь.
Самсон
Собака из дома Капулетти заставит меня стоять крепко; я точно в стену упрусь, отбиваясь от каждого мужчины или девки из этого дома.
Грегорио
Ну вот и видно, что ты – слабый раб: к стене припирают только слабейших.
Самсон
Верно; поэтому женщин, как более слабые сосуды, всегда припирают к стене. Я буду отталкивать слуг Монтекки от стены, а служанок прижимать к стене.
Грегорио
Но ведь ссорятся-то наши господа, а мы – только их слуги.
Самсон
Это все равно. Я выкажу себя тираном: поколотив мужчин, не дам пощады и девкам: я сорву им головы.
Грегорио
Сорвешь головы девкам?
Самсон
Ну, да, или их девственность, – понимай, как хочешь.
Грегорио
Понимать должны те, которые почувствуют.
Самсон
Меня-то они почувствуют; я постою за себя; я, как известно, здоровый кусок мяса.
Грегорио
Хорошо, что ты не рыба; будь ты рыбой – ты не годился бы ни к черту. Вынимай свой инструмент: вон идут люди из дома Монтекки.
Входят Абрамо и Бальтазар.
Самсон
Мое оружие обнажено. Начинай ссору, а я буду сзади и тебя поддержу.
Грегорио
Да ты убежишь!
Самсон
Обо мне не беспокойся.
Грегорио
Да я не беспокоюсь о тебе, черт возьми! Беспокоиться о тебе!
Самсон
Пусть закон будет на нашей стороне: пусть начнут они.
