Глава VI.
ПРИЗНАНИЕ
Прочитав письмо принца, отца Генриха, Родольф некоторое время был задумчив и опечален, но затем лицо его просветлело, и он подошел к своей дочери, которой Клеманс напрасно расточала нежные слова утешения. — Дитя мое, ты сама сказала: бог повелел, чтоб этот день стал днем важных событий, — сказал Родольф дочери, — я не предвидел, что новое, весьма важное обстоятельство должно было оправдать твое предположение.
— А в чем дело, отец?
— Друг мой, что произошло?
— Новые волнения.
— Для кого же, отец?
— Для тебя.
— Для меня?
— Ты поведала нам лишь половину своих тревог, бедное дитя.
— Будьте так добры, пожалуйста, объясните, в чем дело, — ответила Мария, краснея.
— Теперь я могу это исполнить, раньше это было для меня невозможно, ведь я не знал, до какой степени отчаяния ты дошла. Послушай меня, дорогая дочь, ты убеждена, что глубоко несчастна, скорее, ты несчастна и на самом деле. В начале нашего разговора ты говорила мне, что у тебя остается лишь одна надежда... я понял... мое сердце разрывалось... я должен был лишиться тебя навсегда, ведь ты собиралась уйти в монастырь, живой войти в могилу. Ты хотела бы стать монахиней...
— Отец...
— Дитя мое, это правда?
— Да, если вы разрешите, — задыхаясь, проговорила Мария.
— Покинуть нас! — воскликнула Клеманс.
— Аббатство святой Германгильды так близко от Герольштейна; я буду часто видеть и вас и отца.
— Подумай только, такой обет дается навечно, дорогое дитя. Вам нет и восемнадцати лет, и, быть может, когда-нибудь...
— О, я никогда не раскаюсь в своем решении; лишь в тишине обители я найду покой и забвение, если только мой отец и вы, моя вторая мать, будете любить меня по-прежнему.
— Обязанности, утешения монашеской жизни смогут и в самом деле, — произнес Родольф, — если не излечить, то все же облегчить страдания твоей истерзанной души. И хотя с тобою уйдет половина счастья из моей жизни, быть может, я и одобрю твое решение. Я знаю, как ты страдаешь, и думаю, что, быть может, уход от света должен стать роковым, но разумным решением в твоей печальной жизни.
— Как! Родольф, — и вы тоже! — воскликнула Клеманс.
— Позвольте, друг мой, полностью выразить мою мысль, — возразил Родольф.
Затем, обращаясь к дочери, он продолжал:
— Но прежде чем принять окончательное решение, надо подумать, нет ли другого выхода, приемлемого и для тебя и для нас. В таком случае я не остановлюсь перед любой жертвой, чтобы обеспечить твое счастливое будущее.
Лилия-Мария и Клеманс посмотрели на него с удивлением. Родольф, не сводя глаз с дочери, продолжал:
— Что ты думаешь... о своем кузене принце Генрихе? Мария затрепетала, покраснела.
Поколебавшись мгновение, она со слезами бросилась в объятия отца.
— Ты его любишь, бедное дитя мое!
— Вы меня об этом никогда не спрашивали, — ответила Мария, вытирая слезы.
— Мой друг, значит, мы не обманывались, — сказала Клеманс.
— Итак, ты его любишь... — добавил Родольф, сжав руки дочери в своих. — Ты его очень любишь, милое дорогое дитя?
— О, если бы вы знали, — ответила Мария, — как трудно мне было скрывать это чувство, с тех пор как оно возникло в моем сердце! Увы, если бы вы меня спросили, я тут же бы во всем призналась... Но меня удерживал стыд, и сама я никогда не посмела бы сказать вам это.
— А как ты думаешь, Генрих знает, что ты любишь его?
— Боже мой! Отец, думаю, что нет! — испуганно возразила Мария.
— А он... ты полагаешь, что он тебя любит?
— Нет, отец... нет... Я надеюсь, что нет... он слишком страдал бы.
— Ангел мой, как же возникла эта любовь?
— Увы, почти помимо моей воли... Вы помните портрет пажа?
— Который находится у аббатисы... портрет Генриха?
— Да, отец... считая, что он относится к прошлой эпохе, однажды, в вашем присутствии, пораженная его красотой, я не скрыла своего восторга от настоятельницы. Вы шутя мне сказали, что на этой картине изображен один из давних наших родственников, который уже в ранней молодости проявил исключительное мужество и благородство. Очарование его лица, то, что вы мне сказали о благородном характере нашего кузена, еще более усилили мое первое впечатление... С того дня я часто с удовольствием вспоминала увиденный портрет, отнюдь не сомневаясь, что то был наш кузен, давно уже умерший... Постепенно я свыклась с этой мыслью... зная... что мне не дозволено любить на этой земле, — добавила Мария душераздирающим голосом, снова заливаясь слезами. — Странная мечта вызывала во мне меланхолическое настроение, в котором сменялись улыбка, плач; я смотрела на красавца пажа былых времен как на какого-то жениха из иного мира... с которым я, быть может, встречусь в вечности; мне казалось, что лишь такой любви достойно то сердце, которое всецело принадлежит вам... Но простите меня за печальные воспоминания.
— Наоборот, нет ничего более трогательного, бедное дитя, — сказала глубоко взволнованная Клеманс.
— Теперь я понимаю, — заметил Родольф, — почему однажды ты с горестью упрекнула меня за обман с портретом.
— Увы, да, отец, судите сами, как я смутилась, когда вслед затем настоятельница мне сообщила, что это портрет ее племянника, нашего родственника... Тогда я страшно взволновалась; я пыталась отвлечься от первого впечатления, но чем больше старалась, тем сильнее оно укоренялось в моем сердце, как раз благодаря моим настойчивым усилиям изгнать его. К тому же я часто слышала, как вы хвалили сердечность, незаурядный ум и характер принца Генриха...
— Дорогое дитя мое, ты его полюбила уже тогда, когда видела только его портрет и слышала, как говорят о его редких достоинствах.
— Я еще не любила его, отец, но меня влекло к нему, и я горько упрекала себя; но утешалась тем, что никто в мире не узнает мою печальную тайну, которой я так стыдилась. Чтоб я осмелилась полюбить... не довольствуясь вашим трогательным чувством, нежностью моей матери! Разве не должна была я посвятить вам обоим все силы, все порывы моего сердца и души?.. О, из всех упреков, какими я осыпала себя, это мучило меня больше всего. Наконец я впервые увидела кузена... на балу в честь герцогини Софии; принц Генрих был так поразительно похож на свой портрет, что я сразу же его узнала... В тот же вечер, отец, вы мне представили кузена и позволили нам относиться друг к другу по-родственному.
— И вскоре вы полюбили друг друга?
— О, дорогой отец, он так красноречиво выражал вам свое уважение, привязанность, восхищение... к тому же вы сами так хорошо отзывались о нем!
— Он того заслужил. Нет более возвышенного характера, более благородного сердца.
