есть оправдание: в коридоре никого не было. Господь если бы не хотел, чтобы я подслушивала, точно кого-то бы послал мне помешать. В общем, вы про Аиду говорили. Так вот, у нее в подвале дома установлена автолекарня. На случай, если кого из ее бандитов ранят. Так что если убийца кто-то из ее людей, то в больницу он мог и не обращаться.
– Автолекарня? А модель знаете?
– Диоскорид. Последнего типа.
Мы с Ариадной переглянулись. Военно-полевая модель с несъемными модулями памяти.
Я поблагодарил девушку. Она улыбнулась в ответ.
– Послушайте, Виктор, вы, если что еще понадобится, смело ко мне обращайтесь, я, чем смогу, помогу обязательно. Знаете, когда дядя сказал, что вы приезжаете, я даже не поверила. Наши же края всеми, кроме Господа, забыты. А тут вы. Собственной персоной. Я же о вас в газетах столько всего читала. И о том, как вы душегуба музыкального поймали, и как девушку спасли на фабрике сахарной. Вдвоем с Ариадной тридцать бандитов Кошкина перебили, это же надо! – Маша поглядела на меня с откровенным восхищением.
– Ну, бандитов немного меньше было. Тут газетеры преувеличили, – поправил я ее, чуть смутившись. Признаться, я совсем не ожидал, что новости о наших с Ариадной расследованиях выйдут за пределы столицы. – В любом случае, спасибо. Если потребуется, мы непременно воспользуемся вашей помощью. Но напоследок ответьте еще на вопрос: а откуда вы вообще узнали об автолекарне?
Я сказал это громче, чем нужно. Нас услышали двое военфельдшеров, курящих на крыльце. Один из них шагнул к нам. Второй военный хотел его удержать, но передумал. Оба, несмотря на середину дня, уже были пьяны. Не в яблоневый дым, но все же изрядно. Молодой медик колюче посмотрел на Машу.
– А я подозреваю, от Змейковского она узнала, ваше благородие. Телохранителя Аиды. Она с ним спит. Как и с половиной наших офицеров. Она ж у нас блудливая, как кошка. Да, Маша?
Раздался стук – респиратор выпал из рук девушки. Побледневшая Маша стояла ни жива ни мертва.
– Со всеми спит, кроме тебя, Алексеев, – подлил масла в огонь второй медик.
– Ну… Больно мне надо. Ей цена два рубля за ночь и пятьдесят копеек за час. Пара дней прошла, как Черметов уехал, а она себе уже мужика нового присмотрела. – Он кивнул на меня.
Маша дернулась, точно от пощечины. На миг девушка сжала свои кулачки, но затем, беспомощно всхлипнув, отступила назад. На ее глазах выступили слезы.
Это было уже последней каплей. Не стерпев хамства, я шагнул ко все еще ухмыляющемуся военфельдшеру и с размаха отвесил ему такую оплеуху, что получилось не оскорбление действием по дуэльному кодексу, как я хотел, а падение военфельдшера со ступеней. Голова медика с очень неприятным звуком впечаталась в гнилые доски, и мужчина затих.
Второй фельдшер, быстро протрезвев, сперва было шагнул ко мне, но Ариадна мягко, железной рукой приостановила его. Маша, вскрикнув, скрылась в коридоре.
– Ну… – протянул я, чувствуя ужасающее неудобство. – Ну, как он очнется, может требовать сатисфакции. Я к его услугам.
Второй военный медик, уже полностью придя в себя, быстро и деловито ощупывал затылок товарища.
– Да не скоро он очнется. Ну ваше благородие, ну что за мордобой? Мы в кабаке, что ли? Пистолеты и шпаги зачем придумали, а? И да, за Машку зря вы вступились. Уж извините, но не так уж и наговаривали тут на нее. Легкая она на поведение. Не сумел ее Владыко воспитать. – Военфельдшер развел руками и, продолжая бурчать, принялся оказывать помощь своему товарищу.
Дико злясь на себя за весь этот глупый экспромт, я поднял со ступеней респиратор и огляделся. Маша исчезла, зато на крыльце уже начала собираться привлеченная шумом толпа врачей. В окнах замаячили больные и медсестры. Побросали работу слесаря, трудившиеся над украшенными красным крестом аэросанями.
Ариадна требовательно прикоснулась к моей руке.
– Итак, Виктор, впечатление вы на них точно произвели. Не стоит ли нам закончить на этом посещение больницы?
Передав ближайшему из докторов респиратор, я счел за лучшее последовать совету моей механической спутницы и как можно скорее уйти.
Так некстати сдавшие нервы требовали успокоения. Чтобы хоть чуть отвлечься от дурацкой ситуации и дать успокоение сдавшим нервам, я предпочел с полчаса прогуляться по немногочисленным улочкам Оболоцка. Затем повел Ариадну в букинистическую лавку. Накупив там книг по моему списку и выпив кофе со словоохотливым торговцем, мы вернулись в монастырь. Войдя под каменные своды настоятельского дома, я перевел дух. Лишь сейчас я понял, как сильно на меня весь этот день давило титаническое, бескрайнее синее небо, перевернутым морем разверзшееся над Оболоцком. Облегченно вдохнув, я похлопал рукой по успокаивающе-крепкому кирпичу.
Ариадна, лишенная моих проблем, тем временем ушла в свою келью, и вскоре оттуда донесся быстрый шорох страниц. Мысленно пожелав ей удачи, я, достав бумаги, принялся искать ключ к убийству доктора.
01101
Вечер отгорел. Монастырь световеров тонул в полутьме. Мы ужинали в доме Владыки. Вернее, ужинали лишь я и вернувшаяся с дежурства Маша. И не совсем ужинали, так как был пост, а потому я опять пожалел, что не снял номер в гостинице. Фальшиво улыбаясь, я запихивал в себя гречневую котлету с гарниром из гречки. Впереди ждал пустой чай и свекольные лепешки. Сам же Владыко чинно ел толокняную кашу, запивая ее кипятком из самовара, и, кажется, был абсолютно доволен. Ариадна принимала концентрат крови.
Беседа за столом не клеилась. Маша, краснея, старалась не встречаться со мной взглядом. Быстро съев свою порцию, она повернулась к Владыке и, повинуясь его приказу, отправилась убирать дом. Ариадна тоже не проронила ни слова – она была полностью поглощена обдумыванием нашего дела. Лазуриил же, кажется, и вовсе не привык говорить за едой. Наконец, когда он выскреб свою тарелку и полностью опустошил уже второй стакан горячей воды, я все же попытался задать вопрос, который давно меня мучил:
– Владыко, можете рассказать про моего отца?
Лазуриил посмотрел на меня серьезно и грустно.
– Могу. Он был святой человек.
– И предатель.
– И предатель. Но что сделаешь. Выбор был перед ним – Родину предать или Бога. Он его сделал. А ты бы кого предпочел, Виктор?
– Четыре тысячи человек.
– Погибни и сорок тысяч, все равно все было бы верно. Виктор, я не имею права об этом рассказывать. Все мы даем обеты. Но, поверь, твой отец был хорошим человеком.
– А те люди? Четыре тысячи людей?
– И они были хорошими людьми. Кто-то даже моими друзьями. Плохие люди, поверь, сбежать успели. На то они и
