Знойным майским днем, обойдя стороной миссию Санта-Крус, а также сторонясь по пути двух других монашеских обителей — Санта-Клара и Сан-Матео, к пресидии Святого Франциска из Ассизи приближался всадник. На вид ему было лет сорок или чуть меньше. Потрепанная одежда седока не позволяла сделать какое-либо определенное заключение о роде его занятий. Не особо понукая своего меска — не первой молодости и потому, несомненно, повидавшую жизнь животину, путник был погружен в свои одному лишь ему известные мысли. Время от времени он произносил слова, которые, казалось, не имели между собой ничего общего: «Тристис эст анима мэа», «Нихиль суб соле нови», «Овэм люпо коммиттэрэ», «Фидэ, сэд куи, видэ», «Примум агэрэ» (Печальна душа моя. Ничто не ново под солнцем. Доверить овцу волку. Доверяй, но смотри кому. Прежде всего действовать)... Каждая из такого рода сентенций заканчивалась неизменным поминанием Диавола. Очнулся же всадник от своего сумрачного состояния лишь после того, как из находящегося в недальнем расстоянии конского корраля послышался многоголосый рев «иа, иа, иа...», возвещавший, что наступил «час осла», то бишь полдень. Дело в том, что калифорнийские ослы, пожалуй, как никакие иные земные существа, обладают необыкновенно развитым чувством времени. Известны случаи, когда свыше ста ослов без какого-либо предварительного сигнала прекращали работу ровно в полдень, зычными голосами извещая о наступлении «обеденного перерыва». После этого никакая сила уже не могла заставить их сдвинуться с места. Хотя под нашим седоком была полукровка (помесь осла с кобылицею), животное, послушное зову предков, дернулось так, что едва не опрокинуло своего хозяина. Тут только увидел всадник по правую от себя сторону воды Залива, а впереди — убогие строения Фриско.
Пресидия Сан-Франциско представляла собой обнесенное крепостной стеной небольшое, шестьсот на шестьсот футов, поселение по типу обыкновенных торговых колониальных факторий в Новом Свете. Внутри ограждения помещались жилища поселенцев, казармы, костел, дом коменданта с бельведером, конюшни и подсобные помещения. Все строения пресидии сооружались из местного необожженного кирпича и ко времени, нами описываемому, представляли собой довольно безобразную груду полуразрушенных сараев. Пресидию окружала крепостная стена — шестнадцать футов в высоту, обнесенная кругом семифутовым рвом; по углам и подле единственных ворот стояли шесть позеленевших от времени медных орудий небольшого калибра. Эти фортификационные укрепления, включая батарею при входе в Залив, могли служить разве что для защиты от набегов краснокожих. Вне ограды находились несколько ранч и мыз, где содержался скот и хранились различные припасы: пшеница, кожи, шерсть...
Поначалу Римма с интересом наблюдал за поселенцами пресидии, развлекавшими себя петушиным боем: на корточках вперемежку сидели испанцы, метисы, индейцы-вакеры, шумно подзадоривая распаленных петелов. Вокруг прыгала, визжала и хлопала в ладоши голопузая орава ребятишек-нинос; поодаль смиренно стояли две девочки-мучачиты в скромных платьицах — природная чинность, присущая этому полу во все времена, не позволяла им подойти ближе. Однако скоро послушнику наскучило это зрелище, и он обратил свой рассеянный взгляд в другую сторону двора — туда, где стояла впряженная в неуклюжую, тяжеловесную фуру четверка волов. Именно на этой малопочтенной колымаге и предстояло ему совершить свой дальнейший путь. Тут взгляд его привлекли два солдата, входившие в ворота пресидии. Возможно, они и минули бы его внимания, кабы не было промеж них Лешека Мавра, тащившего за собой на поводу сивого меска. Римма тотчас узнал своего спутника и сотоварища в долгих пустынных странствиях по Аляске, а потому тут же стремительно вскочил на ноги и, путаясь в рясе, кинулся навстречу поляку. Но не тут-то было.
— Ты куда?! Не положено!
Кривоногий испанец с немыслимыми мустачос, закрывавшими ему едва не половину лица, и обнаженным палашом в руке грубо отстранил Римму, одновременно подтолкнув вперед, предлагая не задерживаться, замешкавшегося Лешека. Поляк попытался было что-то объяснить ему, но тот только мотнул головой, указывая на дом коменданта. Благодаря Лешеку и Епимаху послушник довольно скоро усвоил латынь, но по-испански не знал. Однако и без того было ясно, что его друга почитают тут за злоумышленника.
С высоких ступенек крыльца дома коменданта спустился падре Мариано де Эррера. Солдаты почтительно посторонились, пропуская монаха. Тот на мгновение задержался, бросил взгляд на странного пришельца, но, разумно порешив, что есть дела и поважнее, направился к оседланной для него лошади. Знай он тогда, что Лешек Мавр имеет самое непосредственное отношение к теме только что происшедшего малоприятного разговора между комендантом доном Гаспаром и русскими начальниками, он, возможно бы, и остался. Впрочем, нет. Падре не принадлежал к породе искателей никчемных приключений. Во всяком случае, теперь осложнение отношений с россиянами никак не входило в его намерения. Тем более что уж кто-кто, а он-то знал истинное положение вещей, с учетом сорока шести пушек могучего фрегата, способных в достаточно короткое время сровнять с землей не слишком удаленное от берега испанское поселение.
Разговор, состоявшийся в доме коменданта, касался захвата испанскими властями фрахтованного Российско-Американской компанией судна «Инфанта Изабелла». Обе стороны так ни к чему и не пришли. Россияне, имевшие уже достаточные сведения из верных источников, просили коменданта объяснить причину задержки в Монтерее судна с командой и мягкой рухлядью. Дон Гаспар Эль-Оро-и-Крус, со своей стороны, то разводил руками, повторяя неизменное «но сабе» (Не знаю), то с важным видом принимался свертывать и развертывать полученную им на днях официальную бумагу со следами золотой пудры на неразборчивой подписи: то ли вице-роя, то ли кого из новоявленных инсургентских правителей. Согласно оному документу президенту провинции, равно как и прочим власть имущим чинам на местах, предписывалось задерживать любые иностранные суда, появляющиеся в территориальных водах Испанской Калифорнии, заключать под стражу нарушителей границ, а также конфисковывать товары, орудия и продукты промыслов, ежели таковые будут в наличии.
— Волк волку хвоста не отдавит,— будто про себя ворчал Ермей Ветка, бросая косые взгляды то на коменданта, то на рыжебородого шкипера Йорта.— Ишь, глядят лисом, а пахнет волком. Да, пес их подери, кабы не суденышко наше...
Появление Лешека Мавра внесло определенную ясность, хотя некоторые моменты упомянутого инцидента по-прежнему скрывал мрак. Как обнаружилось впоследствии, принадлежащая Компании мягкая рухлядь исчезла неведомо куда. Освобожденный спустя некоторое время Йорт Йорт всю вину относил к испанцам, однако «но сабе» противной стороны показалось россиянам на сей. раз значительно более искренним, а потому и более предпочтительным, нежели показания рыжебородого шкипера, так и не смогшего вразумительно изъяснить, чего потребно было ему возле мыса Пинос... Лешек Мавр повествовал россиянам и испанскому коменданту о пленении судна и команды, о тщетных попытках францисканцев смутить в латинство (То есть совратить в римско-католическую веру) алеутов, о пристрастном допросе, учиненном шкиперу Йорту монтерейским президентом...
