Расскажи ему, Ерофеевна, — устало опустилась на сундук Лисяна. Силы у нее разом иссякли. Что за день! Вот уж воистину: принесла нелегкая.
Матрене только волю дай: расскажет и то, что было, и то, чего не было. В ее устах глупый проступок Ингвара звучал едва ли не великим подвигом, а пожар выжег все городище. Наран смеялся, не верил (и правильно), задавал вопросы, а Лисяна молча смотрела на его губы. Никогда раньше она не замечала, как они красивы. Твердые, мужские, четко очерченные, такие… притягательные!
Что же с ней, глупой, происходит? О чем она вообще думает? И почему ей так отчаянно хочется уткнуться ему в грудь и спрятаться в его руках?
Не зря она его вспоминала много лет. В ее мыслях он был другой: юный, нескладный, робкий. А теперь…Он – теплый. Солнце ее, которое согревает. Даже в его присутствии просто уже становилось спокойно. Но она была ему совсем не нужна, и навязывать себя мужчине – хуже не придумаешь. Он давно ее не любил, и правильно. Она была полной дурой когда-то, злой, жестокой дурой. Смеялась над его чувствами, играла с ним, то отталкивая, то приближая, то целуя, то прогоняя прочь.
И напоследок, перед самым своим отъездом, добила. Никогда он ее не простит и будет прав.
Дура, какая же та Листян была дура! Глупая, эгоистичная девчонка. Он вправе был ее возненавидеть на всю жизнь, но почему-то улыбался ей, как сестре. То, что она раньше считала слабостью, было его силой. Слабых по-настоящему мужчин она встречала с тех пор не раз. Сильных — мало. Таких, как Наран — ни одного больше. Если бы только она могла вернуться обратно — она бы построила свою жизнь совершенно по-другому.
И зачем он только приехал, ведь все было так хорошо! Она была даже счастлива… почти. А теперь глупое сердце встрепенулось. Лисяне захотелось любви: настоящей, обжигающей, как солнце в полдень над степью, как огонь в очаге. Той любви, которую когда-то щедро дарил ей Наран. Той любви, которую она когда-то не поняла и не приняла.
Наверное, это все потому, что он так живо напоминал ей о безмятежной юности.
***
— Так вы придете ко мне на ужин, Наран-гуай? — вкрадчиво спрашивала посла кохтэ Матрена. — Буду очень-очень ждать.
— С удо…
— Боюсь, что он занят, очень занят, — перебила мужчину Лисяна. Знает она подруженькины “ужины”, наслышана. Та, впрочем, от нее и не скрывалась. Всегда рассказывала все, как есть. — Наран-гуай, как я слышала, завтра в Бергород хотел съездить, навестить старого друга своего князя Ольга.
— Хотел, — согласился покладисто Наран, глядя на Листян с легким удивлением. — Но… Да, пожалуй, самое время.
Надувшаяся Матрена незаметно показала подруге язык, а потом, наконец-то, засобиралась.
— И что это было?
— Когда? — Лисяна даже глазками похлопала, изображая из себя невинность.
— Почему мне нельзя к ней на ужин?
— Ты ведь хочешь торговый договор? Тогда — или ко всем членам совета ходи, или ни к кому. Это Лисгород, подумают ведь, что за спиной ты с хлебницей о чем-то сговорился.
— Что же, эта женщина — член совета?
— Да. Эта женщина ведает всей хлебной торговлей града. Ты не смотри, что она такая мягкая, как булочка. Попробуй укусить — зубы пообломаешь.
— А ты?
— Что я? Кусать меня вздумал? Не советую.
— Я и не собирался…
— Я тоже член совета, — вздохнула Лисяна и дотронулась до серебряной броши в виде лисицы на своем кафтане. — Знак видишь? Матвей мне его передал. До самой смерти и он, и я голос в совете иметь будем.
— А после — Ингвар?
— Теперь да. Младшая дочь моего мужа за этот знак горло бы перегрызла, но он теперь мой, и я его не отдам ей.
— А старшая?
— А старшая — и без того княгиня. Только муж ее в совет не пускает. Правильно и делает.
— Сложно все у вас, Матвеевна. У кого больше денег — тот и прав?
— Да. Золото решает все. И это очень печально, Наран. Не доблесть, не ум, не подвиги — только золото.
— У кохтэ все по-другому.
— Это так. При Матвее тоже по-другому было. Мой тебе совет, Наран, если хочешь совета от женщины, конечно. Подноси дары, льсти и сули богатства невиданные, и будет тебе договор. Только с князем говори наедине, чтобы жена его далеко была. Она меня не любит, а со мною — и всех кохтэ разом.
Наран кивнул с серьезным видом, а потом покосился на двери.
— Ты обедала, женщина?
— Нет.
— Завтракала?
— Ну…
— Закрывай лавку, нечего тут делать уже. Иди домой, отдыхай. Ты сейчас нужнее своему мужу, чем здесь.
— Да, ты, наверное, прав, — нехотя согласилась Лисяна. — Посчитаю деньги, запишу все и пойду.
Он кивнул, снова лучезарно улыбнулся и исчез, а Лисяне снова стало холодно. Словно солнце за тучу зашло.
Весна в этот год выдалась пасмурная, дождливая. Степнячка страдала без солнца, грустила, тосковала. Но изменить было ничего нельзя, пришлось запирать лавку на
