Двадцать лет назад они жили рядом с городом Кентаке-ля-Прери, и всего там было пять хижин. Через четыре года они перебрались на речку на границе с дикарями, иезуиты считали, что их соседство с французами пагубно влияет на их веру.
Матушка Буржуа говорила, что индейцы ирокезы, ставшие христианами, являлись примером для всех. Несмотря на массовые убийства, которым подвергались их поселения, они чувствовали себя ответственными за спасение своих братьев-язычников и поддерживали дружеские отношения с семьями европейцев. Они спокойно перенесли то, что их считали народом без территории и без корней, потому что в действительности они не считали себя оторванными от людей Длинного Дома, которые жили в священной долине, где сажают маис, фасоль, и где под благодатным солнцем цветут подсолнухи.
Онорина сожалела, что не видела, как они прибывают в Нотр-Дам, вооруженные и раскрашенные традиционными военными узорами, но, услышав рассказ матушки Буржуа, она полюбила встречаться и общаться с ирокезами. Ей нравилось разговаривать с ними, узнавать их язык, беседовать с Тагонтагетом – великим вождем сенеков и Уттаке-Богом туч.
Они звали ее Розовая туча.
Среди женщин, которые сопровождали детей и проводили некоторое время с Виль-Мари, была молодая индианка, с которой Онорина любила играть, петь и молиться. Ее глаза излучали свет любви, а традиционная жемчужная повязка делала ее кудрявую черноволосую головку еще прелестнее.
Звали ее Катрин. Ее изгнали из племени могавков или аньеров, потому что она хотела жить идеалами христианства и быть крещеной, как ее мать. Вся семья Катрин погибла во время эпидемии оспы, а она одна выжила.
Сирота, оставленная на попечение дяди, который с ней плохо обращался, она с удовольствием покинула его. Она лучилась счастьем, от того, что обрела свою судьбу, что находилась рядом с церквями и часовнями, где обитал Бог любви, которого она избрала всем сердцем. Ее соплеменники добавили к ее христианскому имени Катрин, более легкое для их произношения
– Текаквита, что обладало двойным смыслом и означало «попирающая препятствия» и свидетельствовало о ее воле сопротивляться испытаниям, которые в избытке выпали на ее долю. Также ее индейское прозвище означало «шагающая наощупь, чтобы не натолкнуться на препятствия», ибо оспа, поразившая ее в четыре года, сделала ее наполовину слепой.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ДУРАК И ЗОЛОТОЙ ПОЯС
23
Они прибыли накануне в Тидмагуш на восточном берегу. Им объявили, что рейд занят рыбацкими лодками и кораблями, а также судами, отплывающими в Европу, или прибывающими оттуда. Они бросили якорь южнее, в бухте напротив острова Сен-Жан и высадились на берег в сопровождении членов экипажа, которые несли на головах, на спинах, на плечах мешки и сумки для краткого привала.
Место было не особенно освоенное, если не считать немногочисленных портовых построек, складов и бараков, где жили рыбаки из Сен-Мало и Бретани, которые «снимали пески» каждый год.
Старый дом, построенный Николя Пари, служил убежищем графу де Пейрак и его жене, когда они приезжали на несколько дней.
Город еще пока не расширили и не сделали уютнее.
Каждый раз граф обещал себе распорядится насчет работ, но не было человека, который мог бы руководить: Старый Джоб Симон был занят своей лавкой и мастерской, а зять Николя Пари вовсе не обладал качествами, необходимыми для начала стройки и надзора за ней во время их отсутствия.
Тидмагуш таким образом был пока всего лишь перевалочным пунктом.
Анжелика никогда не приезжала туда охотно, хотя испытывала возбуждение, помня насыщенные дни, требующие решений и усиленных раздумий, которые она провела в борьбе с Дьяволицей и которые были связаны с этим заброшенным уголком. Эпизоды того времени всплывали в ее памяти, когда до ее ноздрей доносился запах приготовляемой рыбы, смешанный с ароматом нагретого летним солнцем леса.
Тидмагуш находился на пол-пути между Квебеком и Голдсборо. Следовательно он вызывал у Анжелики несмотря на все, чувство радостного нетерпения при мысли о встрече с друзьями из Квебека, с Онориной, которую они очень хотели невестить в Монреале, с семьей брата, или при мысли о возвращении на свои южные земли.
По всем этим причинам Анжелика хотела задержаться здесь не дольше, чем на двадцать четыре часа. Но это был пункт пересечения маршрутов многих людей, и у Жоффрея возникло там много дел.
В этом году близнецы совершили путешествие из Кеннебека в Вапассу. Встал вопрос о том, чтобы взять их с собой в Новую Францию. Но этот переезд, короткий для взрослых, был слишком длинным для младенцев и грозил разными неприятностями их здоровью. Поэтому решено было оставить их в Голдсборо, где они испытывали силу своей власти на Абигаэль, взявшей их под присмотр.
Оставив господина Тиссо и его помощников наводить порядок в доме, на котором уже водрузили герб с серебряным щитом на голубом фоне, Анжелика вышла и огляделась. Она слушала смешанный шум, смутно доносящийся до ее ушей: разговоры рыбаков, приготавливающих сети, плеск весел и крики моряков, которым надо было набрать пресной воды в источнике или продать пойманную рыбу – ей казалось, что она слышит мир призраков.
И, что было сильнее ее, она не могла не думать о другой женщине, с ее эксцентрическими платьями, фигурой, изящной словно статуэтка из Тангары, с невинной улыбкой и огромными волнующими глазами. Она словно была создана для царствования в этом королевстве, лишенном всех благ, править народом одиноким, наивным или жестоким, невинным словно дети или коварным как демоны, народом, которого необходимость выжить обязывала ловить треску, жить на песках этой проклятой земли.
В прошлом году, по возвращении из путешествия в Новую Францию; находясь под впечатлением потрясений, которые были вызваны приключениями Дельфины де Розуа и разговором с лейтенантом полиции Гарро д'Антремоном, она попыталась прогнать из головы мысли о неприятном, отвлечься и дать последним событиям уложиться в ее мозгу. Сегодня же, в этом путешествии вместе с Жоффреем, она чувствовала себя как нельзя лучше.
Ее ждали письма. Первое от мадам де Меркувиль, сообщало, что Дельфина де Розуа ждет ребенка, который должен родиться в конце августа, такой срок сделает возможным посещение подруги в этот радостный миг, – подсчитала Анжелика. Другое письмо было от Маргариты Буржуа, помеченное июнем, оно сообщало подробно и обстоятельно обо всех новостях Онорины. К посланию был приложен листочек, исписанный крупными буквами: «Моя дорогая мама, мой дорогой папа…» Больше ничего не было, эти слова заполнили лист, но это первое подтверждение хорошего самочувствия и любезного характера Онорины, а также первый опыт письма, наполнили их сердца живой радостью.
