Он застыл с открытым ртом и выпученными глазами. Сопровождаемый солдатом, в кабинет вошел Сулло. Как всегда, он жевал.
Он держался очень свободно, этот Сулло: подошел по очереди ко всем и каждому посмотрел в глаза. Подходил он совсем близко, как будто был близоруким. Возле Грибенко он остановился и наклонил свое лицо вплотную к его лицу. Это был тот самый прием, которым он пользовался в лагере.
— Я всегда считал вас мешком дерьма, а не разведчиком. Из‑за вас, Хейнс, всем нам крышка…
Отскочив к окну, Грибенко–Хейнс закричал во все горло:
— Предали! Проклятые, предали! Все вы заодно с ними! Предали! Так погибайте же все до одного! Смерть, она у них, она у нас, она всюду!..
Даже Сулло сплюнул и отвернулся.
— Вот, кажется, и все, — сказал Базанов.
2
Два самолета летели совсем рядом. Казалось, несколько шагов по пушистому облачному полю, и можно перейти из одного самолета в другой. Их тени прыгали по облачным торосам, не отставая одна от другой. На высоте шести тысяч метров не было никаких признаков, что под облаками, над землей бушует пурга, что именно эти, с виду ласковые, невесомые сгустки пара несут в себе свирепый заряд зимней непогоды на месяцы вперед.
Нонна задумчиво смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облачные горы, долины и овраги и изредка поглядывала на второй самолет. Его серебристый корпус сиял в солнечных лучах, а широкие крылья иногда грациозно покачивались, как бы выражая прекрасное самочувствие могучей машины, выполняющей в родной стихии полезный и приятный труд. Во втором самолете были профессоры Львов, Хлебников, Соколов, руководители лабораторий, секторов и групп института. Там был и профессор Котонаев, которого она, Нонна, ни за что не пригласила бы на эти испытания. Но, говорят, Валерий Антонович опять придумал что‑то невероятное. Может быть, она его слишком сурово судит? Может быть, ее неприязнь к ученому, так же, как и неприязнь других сотрудников, вызвана не только свойствами его характера, но и тем, что случайно обнаружилось, что он не бог, а обыкновенный смертный?
Люди не прощают, если их предают боги. Это с детства засевшее желание иметь сильного покровителя, желание самоустраниться от управления своей судьбой. На них полагаешься, им веришь, и вдруг обнаруживается, что они вовсе не всесильные, чего‑то не могут, в чем‑то заблуждаются…
Нонна сидела рядом с дремлющим Николаем. Теперь она знала, когда он дремлет, а когда думает.
Впереди корреспонденты газет и журналов. Сзади стучала пишущая машинка. Молоденькая девушка, студентка факультета журналистики, записывала свои впечатления, боясь пропустить даже самую незначительную мелочь. Ей так повезло, эта необычная командировка.
Самолет дрогнул, и перед глазами Нонны вытянулось огромное серебристое крыло, которое закрыло второй самолет. Впереди зажглось красное панно: “Пристегните ремни! Не курить!”
— Николай, посадка! — сказала Нонна.
Он вздрогнул и выпрямился в кресле.
— И натяни повязку. Я знаю, ты спишь и видишь, когда ее выбросишь. Доктор сказал, нужно походить еще недельку, а потом снимать по вечерам…
Николай поморщился. Он осмотрелся вокруг одним глазом, но решительная рука Нонны опустила повязку.
— Ждать, ждать… — ворчал Молчанов. — Идиотизм ехать на испытания с завязанными глазами. Все равно, что идти в столовую с зашитым ртом.
— Николка, я буду рассказывать тебе все–все.
— Пропускная способность слухового канала связи в сто раз меньше, чем зрительного.
— Я буду говорить в сто раз быстрее, и мы компенсируем…
На аэродроме к Молчанову подошел профессор Соколов.
— Коля, есть любопытное дело, — сказал он, отводя его в сторону.
— Какое?
— Что бы там ни говорили про Котонаева, но он действительно гигант. Он нашел способ, как сделать, чтобы антивещество было стабильным!
— Не может быть! — воскликнул Молчанов.
— Да. Он изложил мне свои идеи в самолете. Мы кое‑что с ним прикинули, получается здорово.
— Значит, наши космотроны еще пригодятся?
— Очень! После теоретических работ Любомирова по топологии квантованного пространства стало ясно, что аннигиляционные взаимодействия можно локализовать в пределах…
Соколов сказал самое главное едва слышным шепотом.
Молчанов широко улыбнулся и закивал головой.
— Гениально!
— Котонаев очень просит, чтобы вы работали у него.
Николай остолбенел и хотел что‑то возразить, но Соколов его предупредил.
— Я сказал, что вы, конечно, согласитесь, тем более, что организация работы теперь будет совсем иная. Не будет строгого деления группы на теоретиков и экспериментаторов.
— Да, но…
— Я знал, Коля, что вы согласитесь. Я ему так — и скажу…
Николай услышал быстрые удаляющиеся шаги Соколова.
— Что он тебе говорил? — спросила Нонна.
— Я и, конечно, ты, мы будем работать у Котонаева. Новое направление.
Нонна помолчала, потом, как школьница, прошептала:
— Ну и хитрюга этот наш старикан, просто ужас!
3
Нонна сидела рядом с Николаем в кабине водителя и непрерывно тараторила.
— Николка, сейчас мы проезжаем по дну глубокого оврага. Справа и слева сопки, очень высокие, метров по сто.
— Двести семьдесят, — поправил шофер.
— Да, двести семьдесят. Здесь дорога поворачивает на север…
— На восток, — вставил шофер.
— На восток, Николка. Очень красиво. Снег висит на ветвях елей. Такие огромные белые шапки снега. Чудо здешней зимы…
— Дрянь, а не чудо. Заваливает дорогу…
— Говорят, Николка, дрянь, а не чудо. Впереди прогалина, сопки кончаются, видны деревянные бараки.
— Не бараки, а блиндажи, — поправил шофер.
— Это вроде землянок? — спросила Нонна.
— Вроде.
— Видны блиндажи вроде землянок. Подъезжаем ближе. К нашей колонне подходит толстый дядечка в валенках…
— Стежко.
— А кто он?
— Начальник испытаний.
— Так и есть, Николка. Это — начальник испытаний. Суровый, толстый Стежко…
— Не суровый, а очень веселый дядька, — вставил шофер и остановил грузовик. — Выходите, радиокомментаторы, приехали.
Она взяла Николая за руку и повела к началу колонны, где возле первой машины собрались все приехавшие. В центре круга стоял Стежко и весело рассказывал, как они здесь живут.
— Тыщу километров туда, тыщу — туда, и ни одной души. Только дикие олени. Медведи попадаются… Ну, пошли, товарищи. Пообедаем, отдохнем и за дело…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
