— Дело в том, что я вам с Жаном не все сказала. Леонид не просто мой соотечественник. Он был раньше моим женихом, но потом из‑за дуэли вынужден был бежать из страны, а я вышла замуж за другого.
Мари даже присела на ступеньку, чтобы удобнее было слушать.
— Но он бывший военный, человек властный, и не может допустить, чтобы женщина над ним главенствовала. Понимаешь?
— Как же тут не понять, — отозвалась Мари. — Таких, как мсье Жан, может, и нет больше. Только он может терпеть ваше главенство.
— А в таком случае, как я думаю, ничего о золотых слитках Леонид не должен знать. Придется нам все делать очень осторожно, что, конечно же, будет трудно…
— А вот и я! — воскликнул Жан, появляясь перед ними с небольшой детской кроваткой в руках. — Как вам моя покупка?
— Прелестная! — воскликнула Соня. — Только пока поставь ее у порога. Мы с Мари решили тут все помыть.
— Мы? — улыбнулся Шастейль. — Мне вспоминается басня о мухе, которая сидела на рогах вола и говорила: «Мы пахали!»
— Ты совершенно прав, я и есть та самая муха. Мари ничего мне делать не дозволяет. Но думаю, окна я все‑таки вымою. Не приглашать же для такого дела отдельную работницу! А потом мы повесим портьеры и поставим кроватку. И кровать для няни. Пабло обещал прислать.
— Повезло нам с соседом, — заметил Жан.
— Зато со спасенным из рабства не повезло, — понизила голос Соня.
— Он где‑то рядом? — спросил Жан.
— Пока нет, но может прийти с минуты на минуту. И вот что я подумала: о наших планах он знать не должен.
— Выходит, даровав ему свободу, мы поплатились своей? — усмехнулся Шастейль.
— Ничего на этом свете даром не дается, — тяжело вздохнула Соня. — Смотри, я предложила ему денег на дорогу, но он отчего‑то медлит…
— А что, разве плохо ему здесь?! — с сердцем воскликнул Жан. — Кормят, поят. Любимая женщина рядом…
Соня покраснела, хотя Шастейль не сказал ничего особенного. Но поневоле вспомнишь матушкины присказки: «Знает кошка, чье мясо съела». Или как там еще — «На воре шапка горит»?
Зато теперь, увидев ее смущение, Жан сразу догадается, что между нею и Разумовским завязались некие отношения, в которых самому Шастейлю было отказано.
Подумала так и рассердилась: что они все от нее хотят? Княжна Астахова вообще может позволить себе ни перед кем не отчитываться!
Но, взглянув на Жана, опять смутилась: он смотрел на нее с неприкрытой озабоченностью.
— Извини, Софи, я вымещаю на тебе свое раздражение. Но до него все было так хорошо. Даже то, что мы с Мари попали в плен, а ты нас освободила…
Какой Жан все‑таки порядочный человек. Он и не подумал в чем‑то ее заподозрить.
— Освободила вас не я, а рыцарь де Мулен, — торопливо поправила Соня. — И что в этом хорошего — в пленении?
— Хорошо то, что мы не успели вкусить всех его ужасов. Хорошо, что ты о нас побеспокоилась. Могла бы успокоить себя тем, что мы люди взрослые, бросили тебя одну, и не стала бы нас искать.
— Жан, опомнись! Вы оба мне… дороги.
При этих словах Мари поерзала на лестнице и шумно задышала. Она, будто старый скупец, собирала для себя все знаки внимания и памяти о ней обожаемой госпожи. Приютская воспитанница, которая никогда не чувствовала себя хоть кому‑то нужной.
Соня скупо улыбнулась ей. Незачем проявлять слишком много внимания к этой глупой девчонке, а то Мари в порыве чувств еще с лестницы свалится.
И она продолжала уже для Жана:
— Ты так много сделал для меня, делишь со мной все тяготы моего предприятия, все заботы…
— Софья! — услышали они не крик человека, а будто рев медведя.
Оба не сговариваясь выглянули в коридор. Посреди него стоял Разумовский с двумя шпагами под мышкой и огромной плетеной бутылью вина в руке, которой он взмахнул при виде Сони.
— Ты дала мне много денег. К тому же я торговался и решил несколько сэкономленных реалов пустить в дело. И я же не стал покупать какое попало вино. Я сначала попробовал то у одного, то у другого… — Он горестно склонил голову. — Эти проклятые галеры лишили меня сил. Раньше от такого количества вина я бы и не захмелел. Я мог пить с друзьями всю ночь напролет и оставаться трезвым, а тут… С трех… нет, с четырех кружек меня совершенно развезло.
— Что он говорит? — заинтересованно спросил Жан, потому что свой монолог Леонид произносил‑таки на русском языке.
— Говорит, что галеры отняли у него здоровье, — так же шепотом ответила Соня.
— И в чем это выразилось?
— Он теперь может пить гораздо меньше, чем в России.
— Что это вы там шепчетесь? — с пьяной подозрительностью спросил Разумовский.
— Я спрашиваю мадемуазель Софи, не обидитесь ли вы, если я попрошу налить мне кружечку, — сразу нашелся Жан.
— Вот это человек! — обрадовался Леонид, легко переходя на французский язык. — Врач. Говорят, врачи любят пить. Если изо дня в день наблюдать, как болезни съедают людей… любого вероисповедания, поневоле захочешь… отвлечься.
— Но не будете же вы здесь стоять, посреди коридора, и наливать вино в кружки из этой ужасной бутыли! — вмешалась Соня. — Идите в ту залу, где у нас стоит стол, а мы с Мари, уж позвольте, продолжим уборку.
— Ты убираешь комнату? — строго нахмурил брови Леонид.
— Ну, какой из меня уборщик, — нарочито кокетливо улыбнулась ему Соня, — я больше за Мари присматриваю. Иди, иди, с Жаном тебе будет не скучно.
Она осторожно вынула шпаги у него из‑под мышки и ободряюще улыбнулась Жану. Что ж, он подставляет свою грудь — точнее, свой бедный желудок — под буйный темперамент Разумовского. Тот будет пить сам и поить Жана до тех пор, пока кто‑то из них или оба не упадут без чувств.
Хорошо иметь рядом столь надежного друга, как Жан, но скоро ему такое положение надоест, приключения утомят… Молодой человек, умелый и известный в своей профессии, обаятельный и красивый, не может удовлетвориться ролью помощника, приложения при какой‑то персоне, пусть и аристократке. Для этого он еще слишком молод… И наверное, ему не хватает истовой веры мальтийских рыцарей, которые без оглядки посвящали свои жизни делам ордена… Да, от скромности Софья Николаевна не умрет. Сравнила себя с Мальтийским орденом!
— Ваше сиятельство подумали сейчас о мсье Арно, — сказала ей с верха лестницы Мари. Она приноровилась махать тряпкой, потолок освобождался от пыли и паутины, и в комнате, будущей детской, светлело на глазах.
— А ты откуда знаешь? — удивилась Соня.
— У вас было такое мечтательное выражение. Я сама подумала, что и он, и Жюстен — люди замечательные.
— Ты помнишь, что они говорили? Нужны каждодневные упорные занятия. А мы с тобой на уборке застряли!
