тавернах и на задних дворах. Ее волосы удивительного апельсинового цвета были длинными и стянуты на затылке, словно для того, чтобы подчеркнуть высоту скул, белизну кожи и странные черты: ее лицо словно состояло из одних вогнутых кривых. В одной руке она несла отрез тяжелой вышитой ткани, и я признал «попону» — непременный атрибут одной церемонии, когда человек изображает лошадь с помощью конской головы на шесте. Попона делает его невидимым, и кажется, что лошадь сама норовит куснуть кого-нибудь из зрителей. Но я никогда не видел, чтобы для этой цели использовали такую великолепную ткань. Когда я заикнулся об этом, леди Грив улыбнулась и пояснила:
— Если хотите узнать побольше, вам лучше спросить Рингмера. Он родился здесь неподалеку, и его отец готовит лошадей к Дню Всех Святых.
— Папаша Рингмера — идиот, — откликнулся Юл Грив, зевнул и влил в себя еще немного лимонного джина.
Она пропустила его слова мимо ушей.
— Лорд Кромис, неужели молодые люди из города еще интересуются такими вещами? — удивилась она. Глаза у нее напоминали изумруды. Она развернула ткань, чтобы показать мне сложный узор, похожий на листья.
— Кое-кто интересуется, — ответил я.
— Потому что у меня есть целая галерея. Рингмер…
— Они убрали обломки с южной улицы? — внезапно выпалил Грив.
— Я не знаю.
— Важно убрать сегодня весь щебень. Я хочу засыпать им долину внизу. Там грязи по уши. Я уже говорил об этом Рингмеру — не далее как этим утром.
— Мне никто не сказал, — возразила жена.
Юл Грив что-то пробормотал — я не смог разобрать ни слова — и быстро осушил стакан. Потом встал и уставился на изломанную малину и покрытые лишайником ветви яблонь в саду. А мы с его женой остались не у дел в другом конце комнаты. Несколько прозрачных язычков пламени, синих и оранжевых, взволнованно покачивались вокруг отсыревших бревен в камине.
— Рингмер обязательно покажет вам остальную часть лошади, — вздохнула она. — Я так рада, что вам это интересно.
Она снова сложила ткань. Ее длинные тонкие руки казались белыми даже в тени.
— Иногда у меня возникает желание самой в этом ходить, — она рассмеялась и приложила ткань к плечам. — Такая красота.
Я на миг представил, какой она, должно быть, была при дворе старой королевы — мягкая и полупрозрачная, как воск, тихая, в жестком, сером одеянии с тяжелыми складками, ниспадающими до пола, похожая на цветок в стальной вазе. В этот момент Юл Грив подошел и встал между нами, чтобы слить в свой стакан последние капли из коричневой глиняной бутылки. Двигался он тяжело, словно поднимался на невидимый нам холм.
— Не хотите посмотреть те вещи, про которые я вам говорил? — спросил он.
— Я должен уезжать буквально через несколько минут, — ответил я. — Мои люди меня ждут…
— Но вы же только что приехали!
— К завтрашнему утру мы должны вернуться в Урокониум.
— Все равно он хочет посмотреть на лошадь, — заметила жена Грива. — Не так ли?
— Так иди и покажи ему, — бросил он, глядя на меня так, словно я его подвел, а потом резко отвернулся и с такой силой ткнул кочергой в камин, что одно из бревен вывалилось наружу. В комнату ворвалось облако густого дыма.
— Чтоб его разнесло, этот камин! — рявкнул Грив.
Мы покинули комнату. Юл Грив, весь пунцовый, со слезящимися глазами, смотрел нам вслед.
Галерея, как я узнал, располагалась в мезонине западного крыла. Солнце только что вернулось туда, и его косые лучи падали сквозь высокие ланцетовидные окна. Жена Грива стояла в лужице неверного желтого света, похожего на теплый воск, беспокойно стиснув руки.
— Рингмер? — позвала она. — Рингмер? Мы стояли и слушали, как ветер беснуется снаружи. Через миг из полумрака мезонина вышел паренек лет двадцати. Казалось, он не ожидал увидеть ее здесь. У парнишки были толстые ноги и плечи, как у всех людей с вересковой пустоши, и мягкие каштановые волосы, остриженные под горшок — так, что не закрывали уши, пунцовые, словно с них содрали кожу. Он нес конскую голову на шесте.
— Я вижу, ты принес Мари, — сказала она с улыбкой. — Уверен, что ее стоит показывать лорду Кромису? Попона у меня с собой…
Обычно вам покажут череп, который отварили и кое-как залакировали, а то и просто закопали в землю на год, чтобы избавиться от мяса. Челюсть держится на самодельной проволочной петле, а в глазницы вставлены донца от дешевых зеленых бутылок… Но этот удивительный образчик сделали давно, с любовью: черный лак, челюсть прикреплена массивными серебряными заклепками, а в глазницах краснели сохраненные каким-то образом половинки граната — этакие фасетчатые глаза навыкате. Тяжело, должно быть, приходилось кукловоду с такой игрушкой! Шест, на котором сидел череп, был бурым, костяным, три с половиной фута длиной, и казался полированным — похоже, им пользовались не раз и не два.
— Потрясающе, — только и сумел вымолвить я. Мальчик взял вышитую ткань и встряхнул ее. Крючки, прикрепленные к ее верхнему краю, позволяли собрать ее и закрепить под головой лошади, так что ткань ниспадала жесткими складками, скрывая кол. Быстрым, гибким движением он скользнул под этот шатер и присел. Мари ожила — горбатая, резвая, громко клацающая зубами. Она была старше не только Юла Грива, но и его дома. Время разверзлось у нас под ногами, как пропасть, и жена Грива внезапно попятилась.
Мальчик запел:
Открывай нам дверь,
На дворе метель!
Серый мерин на пороге,
У него замерзли ноги!
— Да, попробуй пусти такого, — усмехнулся я.
Жена Грива рассмеялась.
Позже я просмотрел кое-какие рукописи, хранившиеся в доме — вернее, просто сваленные в другом конце мезонина. Когда я оглянулся, жена Грива стояла рядом с лошадью. Глаза Женщины блестели, рот был чуть приоткрыт. Рука опиралась на череп, словно это холка настоящей лошади. Она что-то говорила глухим голосом. Что именно, я так никогда не узнал, потому что в этот момент в галерею, пыхтя и задыхаясь, ввалился Юл Грив — он хромал, словно ушиб ногу, — и заорал:
— Вот и славно, давайте, вы тут уже насмотрелись…
На миг Мари пришла в ярость и оскалила белые зубы, затем отступила в тень, а вместе с ней, думаю, и юный Рингмер.
В дверях лестницы, которая вела в комнату Грива, я попрощался с его женой — на тот случай, как она сказала, если мы больше не увидимся.
— Мы тут почти никого не видим, — проговорила она.
— Поживее, — перебил Грив. — Сейчас нам предстоит такой подъем… Вам и не снилось.
Лестница была такой узкой,
