Когда Самур добрал остатки, они сделали ещё один бросок наверх. Затем последовала длительная стойка Монашки, во время которой она очень тщательно вынюхивала воздух, донёсший издалека слабый, протяжный гул. Волчица резко изменила направление и повела Самура на этот знакомый, обнадёживающий звук. В горах упала лавина. Там можно найти поживу.
Они были первыми, кто появился в узком ущелье на месте падения лавины.
Монашка шустро пробежала по границе хаотически наваленного снега. Её шуба покрылась снежной пылью, нос то и дело склонялся к самой земле. И Самур, перенявший опыт у волчицы, тоже бегал вдоль и поперёк упавших снежных громад, надеясь, что ему повезёт.
Монашка сделала сложный пируэт — похоже, что наткнулась на что-то ужасающее. Она зарычала и попятилась, все её оживление исчезло в одну минуту, волчица изготовилась бежать прочь от опасного места. Нос уловил запах человека.
Почуял человека и Самур. Он тоже вздыбил шерсть на загривке, но, в противовес Монашке, совсем не собирался удирать. Напротив, делая круги, все ближе и ближе подходил к месту, откуда шёл этот запах — запах живого человека!
Монашка отбежала дальше и остановилась, поражённая поведением Шестипалого. Он не уходил. Он воткнул свой короткий и толстый нос в снег, фыркал и нервничал и вдруг залаял. Волчица уже давно не слышала от него подобных звуков, они были чужими, противными, с ними у волчицы связывались какие-то очень страшные воспоминания. Самур лаял резко, требовательно и отрывисто. Потом прислушивался и опять лаял. Он звал кого-то. Монашка вздрагивала и, стоя на значительном расстоянии, не подходила к нему, но и не убегала.
Самур стал раскапывать снег. Сильные лапы легко отбрасывали ещё не слежавшуюся снежную пыль. За минуту он весь зарылся в яму, фыркал там, выбрасывая фонтаны белой пыли. Монашка заинтересованно подошла ближе, но тотчас отпрянула в сторону. Самур вытягивал за ремень ружьё — то самое, пахнувшее железом и порохом чёрное изделие, которое за сотню метров сваливает волка или приносит уцелевшему неимоверные страдания.
Овчар отбросил карабин. Ещё полаял и прислушался. Ничего. Только звон позёмки. Тогда он снова влез в яму и, хрипло дыша, стал расширять её, пока не показалось неуклюже подвёрнутая рука, потом склонённая голова без шапки и часть белого лица, от которого отвалилась, как маска, обледеневшая корка снега.
Самур зарычал. Глаза человека не открылись, хотя он и начал дышать глубже и уверенней. Самур потянул за рукав, рука выпрямилась, а брезент с треском разорвался. И тогда он, преисполненный самых благородных чувств к найденному человеку, лизнул его в холодную, влажную щеку, как бы прося скорее очнуться и вылезти из мертвящих объятий снега.
Котенко находился в состоянии обморока. Глубокий поначалу, обморок постепенно проходил, зато нарастало удушье, и он мучительно хотел выйти из этого страшного состояния. Каким рыхлым ни казался снег, заваливший человека, воздуха под этим снегом явно не хватало, дыхание делалось мелким, частым, а мозг не прояснялся. Чувство реальности не приходило, зато накапливались галлюцинации: Котенко все время куда-то проваливался, уплывал, и этот странный полусон-полуобморок мог плохо кончиться для него.
Внезапно зоологу стало легче, воздух свободно пошёл в лёгкие, однако галлюцинации ещё крепко держали его сознание в плену. Неожиданно они приняли форму более ясную. Ростиславу Андреевичу померещилось, что он мёртв и что шакалы отрывают его, чтобы, чтобы… Он очень хотел вскрикнуть, но не мог. Он с ужасом ощущал на своём лице дыхание отвратительных животных, но не мог пошевельнуться, ничем не мог защитить себя. Многим известно это страшное чувство беспомощности по нелепым снам, иногда посещающим чем-нибудь расстроенных детей: настигает чудовище, хочется убежать от него, а ноги как деревянные, и вот уже опасность рядом, дыхание оскаленной пасти жарко ощущается спиной, раздаётся крик и… у постели оказывается обеспокоенная мать, её прохладная рука ложится на вспотевший лоб — и все страхи позади, глубокий сон сковывает потрясённое сознание.
Когда Самур лизнул зоолога в лицо, тот тихо ахнул и открыл глаза, наполненные страхом. Белая муть стояла перед ним. Все тело болезненно покалывало. Он застывал. Тихое и радостное повизгивание раздалось у него над головой, — Котенко с усилием повернул лицо. Над ямой стоял черно-белый волк и, вывалив от усталости язык, умными глазами смотрел на человека, чего-то ожидая и заранее радуясь. «Ну, вылезай же!»
Одну короткую секунду спасённый думал, что это бред, продолжение сна. Ощущение реальной жизни, морозный ветер, страшный холод, от которого коченели ноги и спина, — все это встряхнуло его, он с усилием вспомнил свой выстрел, мягкий толчок, падение, черноту беспредельного ничто перед собой, а память услужливо принесла слова Молчанова: «Это не волк, это мой Самур…»
— Самур! — сказал он трудно, потому что рот и язык сводило от холода. — Са-мур, — повторил он и увидел, как насторожился овчар и как дрогнули его вялые уши. Собака коротко, один только раз взлаяла и выскочила из ямы, словно позвала человека за собой.
А Котенкой опять завладела апатия. Не хотелось даже рукой шевелить, странная вялость снова наваливалась на него, и даже собака не волновала, да и была ли собака, может быть, это видение, снежный мираж… Он закрыл глаза, голова упала.
Монашка беспокойно бегала вдали, ложилась, вскакивала, жалобно звала Самура, который внезапно сделался таким чужим и далёким для неё.
Шестипалый ещё и ещё спускался в яму, трогал лапами вялую руку и наконец понял, что он бессилен что-нибудь сделать для человека, которого хотел спасти. Он не мог вытащить его из ямы. Он не мог унести его.
Внезапно сорвавшись с места, Самур огромными скачками, как привидение, понёсся в сгустившейся темноте к выходу из ущелья. За ним помчалась и Монашка, уверенная, что дурман отошёл от её овчара, и он бежит, чтобы не возвращаться сюда и никогда так страшно не лаять, бежит, чтобы заняться делом: отыскать для неё и себя пищу.
Но овчар в эти минуты забыл о Монашке. А когда волчица, обогнав его, попыталась свернуть Самура с одной ему ведомой дороги, он невежливо толкнул её боком и продолжал держаться своего курса. Вскоре запахло человеческим жильём, на взгорье блеснуло жёлтое окно приюта. Монашка остановилась, темнота сразу поглотила обескураженную волчицу. Она ждала, что будет дальше.
Самур подбежал к приюту и резко залаял. Тотчас же хлопнула дверь, из дома выбежал ночной дежурный Саша. Он был без шапки, в свитере. Он узнал голос овчара.
— Самур, Самур, милый ты мой! — закричал Саша, перекрывая свист позёмки. — Иди сюда, иди же, ну, где ты там пропадаешь!..
