Читаем без скачивания Метро 2033. Грань человечности - Юрий Уленгов

Сегодня матушке игумении не спалось. Как чувствовала, что плохое что-то будет. Не поняли ее визитеры недавние, как есть не поняли. Посчитали, что сейчас, когда гнев Божий на землю сошел, не осталось ни Его законов, ни законов человеческих. Вот только она так совсем не считала. Не должны мужчины с сестрами Христовыми жить под одной крышей. Тем более – такие мужчины. Видит Бог, она не считала их плохими. Но суровые северные люди, долгое время скитавшиеся по тайге, познавшие гнев Божий и укрывающиеся от него – они могут быть зверям подобны в своей алчности и похоти. Не верила она в их добродетель. С тех пор, как отец-настоятель улетел в Иркутск по делам духовным и мирским, а на следующий день свершилась кара Господня, ни один мужчина не переступал порог монастыря. Да будет так и впредь. Снаружи, по ту сторону крепких стен монастыря есть, где обустроить жилье, зверя тоже хватает. Конечно, она отказала просящим, но просили ли они? Или требовали? Второе, скорее. Гнетущее беспокойство не давало ей уснуть, и, накинув теплую шубу, она покинула жарко натопленную келью.

Сестры спали. Лишь некоторые усердно молились в центральном зале. Матушка не стала им мешать, тихой тенью проскользнув к дверям, ведущим на улицу. Двор был темен. Она сама не знала, что влекло ее на улицу. Посмотрев на восток, где через несколько часов должна была заняться заря – этот бесценный дар Господний, который она уже и не надеялась увидеть вновь, матушка игумения пошла к воротам.

Она знала монастырский двор, как собственные руки, и прекрасно ориентировалась в нем. Путь до ворот не занял и двух минут. Лишь однажды она остановилась, чтобы еще раз взглянуть на восток и осенить себя крестным знамением. И тут в голове ее будто шепнул кто-то: «Вернись».

Матушка качнула головой, отгоняя наваждение, перекрестилась еще раз и продолжила путь. Возможно, вернись она в келью, ей бы удалось сохранить себе жизнь. Но случилось то, что случилось.

Мощный взрыв аммоналовых шашек, заложенных под ворота, сорвал с петель одну могучую створку и разметал в щепы другую. Обломок доски, вжикнув по воздуху, ударил матушку игумению точно в шею, практически снеся ей голову. Монахиня захрипела и, хватаясь слабеющими руками за деревяшку, торчащую из шеи, медленно осела в сугроб. А двор уже наполнился людьми. Темные фигуры с ружьями заскакивали в проем, рассыпаясь по двору, ломились в двери, подбадривая друг друга криками. Где-то истошно закричала женщина, ее крик прервал грохот выстрела дуплетом. Затрещало дерево дверей, зазвенели стекло и посуда. В главном зале молодые монахини с ужасом взирали на ворвавшихся бородатых мужланов, в зареве занимавшегося пожара похожих на самих демонов Ада. Затрещала ткань, раскатился звук звонкой оплеухи, тонко закричала молодая послушница.

Разграбление и надругательство продлились несколько часов. Разгоряченные и одуревшие от запаха крови и молодых податливых тел, одурманенные безнаказанностью, нападающие азартно ломали двери келий, за волосы вытаскивали сестер из их комнат, рвали на них одежду, оценивая доставшееся тело, и либо затаскивали женщин назад, либо, наградив пинком, оплеухой или зуботычиной, отправлялись на поиски новой жертвы. Изредка были слышны ружейные выстрелы – самые отмороженные и кровожадные из нападавших не утруждали себя рукоприкладством.

Когда солнце, нашедшее просвет среди сердито нахмурившихся свинцовых туч, залило мертвенным светом двор монастыря, все уже прекратилось. В центре двора стоял мужчина. Коренастый и крепкий, с окладистой бородой до груди. Внимательными серыми глазами смотрел он, как монахинь, переживших эту ночь, сгоняли на улицу, пытаясь построить в некое подобие шеренги. Некоторые из женщин руками придерживали разорванные одежды, молодая сестра безуспешно пыталась остановить кровь, идущую из разбитого носа. Мужчина подошел, достал из кармана бушлата носовой платок и протянул сестре. Та посмотрела испуганно, не решаясь принять его. Он кивнул с успокаивающей улыбкой: бери, мол. Та выдернула платок и, что-то пробормотав, прижала его к лицу.

Через некоторое время во дворе выстроились как обитательницы монастыря, так и его захватчики. Мужчина обвел всех внимательным взглядом, откашлялся и заговорил неожиданно приятным и глубоким голосом.

– Значит, так, сестры. Как вы, наверное, уже поняли, теперь вы будете делить кров и очаг с нами. Начало положено не совсем правильное, не такое, как я хотел, но в этом винить вы можете только лишь свою старшую, как там бишь она у вас обзывается? Ну да, вон та, что с доской в горле у ворот валяется.

Из толпы послышались сдавленные рыдания.

– Да, именно так. Пусти она нас по-доброму – глядишь, и по-другому все бы повернулось. Но случилось так, как случилось. Вы, наверное, сейчас скажете, что это промысел Божий, а я вам отвечу: никакого промысла тут нет. Давно стало понятно: то, что вам с юных лет вдалбливали в головы – не что иное, как циничная сказка, единственное назначение которой – дурить головы и превращать людей в стадо. Иначе – разве могло бы случиться все это? – Мужчина обвел широким жестом двор монастыря, но по нему было понятно, что на самом деле под словом «все это» он подразумевает куда как более широкий смысл. – Значит, теперь так. Мы будем жить здесь. И это, как вы понимаете, не обсуждается. Вы также можете остаться – по крайней мере те из вас, кто достаточно молод и силен, чтобы работать и рожать детей. Те из вас, кто не может или не хочет работать, или чья башка набита вот этим всем говном сверх меры – те могут идти на все четыре стороны. Я не держу тут никого. Даже позволю взять с собой продуктов и теплую одежду в дорогу. Беспределу и беззаконию я тоже не дам вершиться. И пусть события минувшей ночи вас не обманывают. Егор! Поди сюда! – повысил голос мужчина.

От компании мужиков, стоящей поодаль, отделился здоровенный детина, в шинели нараспашку и без головного убора. Увидев его, монахиня с разбитым носом заплакала в голос. Именно он каких-то сорок минут назад выстрелил в голову ее соседке по келье, а ее саму швырнул на кровать, разорвав одежду и подкрепив свои намерения коротким тычком в нос.

Детина остановился, не дойдя нескольких шагов до старшего, вызывающе глядя тому в глаза. Старший не стал рассусоливать, а просто достал из кармана пистолет и дважды выстрелил. Ничего не понимающий Егор упал на колени, зажимая руками простреленную грудь. Старший бросил взгляд на ту самую монахиню. Возможно, ему показалось, но он был готов поклясться, что на красивом молодом лице промелькнула тень злорадной радости. «А ведь хороша девка», – мельком подумал старший, делая зарубку в памяти.

Одновременно с выстрелом пистолета прозвучало еще несколько, уже ружейных, и еще три фигуры повалились в снег. Один из мужиков рысцой подбежал к старшему и что-то ему прошептал. Тот кивнул, хлопнул его по плечу и снова обратился к сестрам:

– Это люди, убившие ваших сестер. Я могу понять изголодавшихся мужиков, многие из которых видели бабу последний раз еще до Большого Дерьмища. Но я не могу понять одуревших от крови животных. Им не место среди людей. Здесь будет Закон! – отчеканил старший. – И этот Закон – я!

Среди сестер пробежал ропот. Одна из них, наиболее смелая, шагнула вперед.

– Простите, но здесь – монастырь, обитель сестер Христовых. Вы…

Старший не дал ей договорить, прервав начавшуюся было речь взмахом руки.

– Христа – нет. Может, и был когда-то, да вышел весь. Нужны еще доказательства? Поверь мне, детка. Если бы он был – он бы сам от себя отрекся, а на скрижалях, принесенных с Синая, большими буквами была бы выбита десятая заповедь: «Негоже верить в того, кому насрать на верящих в него». Не время думать о Боге, когда он сам забыл о детях своих. Грешно это. Я понятно излагаю?

Спустя час несколько сестер, кутаясь в тулупы и неся в руках тощие узелки с едой, вышли из ворот монастыря, вокруг которых уже кипела деятельность по восстановлению.

Андрей поднялся на стену и окинул взглядом территорию монастыря. Да. Хорошее место. Все правильно он сделал. Главное теперь – не расслабляться. Все только начинается.

Захар рывком сел на кровати и открыл глаза. Дрожащие руки нащупали спички, высекли огонь. Неверный свет керосиновой лампы заметался по комнате, задрожал в такт крохотным язычкам пламени внутри стеклянной колбы. Подобрав кочергу, лесник уселся у печки, пошуровал внутри, ломая угольную корку, и прикурил, засунув лицо едва не в печь.

Выпустив густую струю дыма, не заботясь о том, чтобы курить в поддувало, он взял со стола кружку холодной воды и одним махом опустошил ее. Вот так вот, значит. Не зря, не зря не понравился ему ни сам монастырь, ни атмосфера, в нем царящая, ни старший. Вот такая ты сука, да Андрюша? Что ж, будем иметь в виду. От такой твари всего ожидать можно.

С силой раздавив остатки самокрутки о железный угольный ящик, Захар на минуту представил старшого на месте окурка. Ладно. Разберемся. Потом. А сейчас нужно отойти от реальности видения и хотя бы немного поспать. Утро вечера мудренее.