Понимая всю важность таких примеров, мне хочется сказать еще об одном — на мой взгляд, самом важном. Физические упражнения были для великих стариков не самоцелью, а средством, чтобы сохранить бодрость для главного дела своей жизни. Оно, и прежде всего оно, неустанный труд во имя этого дела — заполнял их время и помыслы, продлевая их жизнь.
На многих языках в разных вариантах есть пословица «Бездействуя, ржавею!»
Казаться в старости молодым невозможно. Но оставаться молодым душой, не ржаветь, возможно. Трудно, но возможно. Для этого нужно не казаться. Быть. Быть деятельным!
Можно ли раздвинуть границы бытия? Дневник с отступлениями
Давно собираю материал для исторической повести. Ее герой, испанский революционер дон Хуан ван Гален, в 1819–1821 годах побывал в России.
У каждого сочинения на историческую тему свои трудности. Задумав одно, узнаешь, сколь скудны документальные свидетельства: задумав другое, пугаешься обилия источников. Каждая новая тема ставит автора перед особенными трудностями, порой личными и психологическими. Мои предшествующие работы были связаны с Францией и Нидерландами XVI века. Чтобы написать о Хуане ван Галене, мне надобно из XVI века мысленно перенестись в последнее десятилетие XVIII и первую половину XIX века, из Франции и Нидерландов в Испанию, Англию, Россию, Бельгию, на Кубу и в США. Таковы географический фон и хронологические рамки жизни ван Галена. Соблазн описать все его драматические скитания велик. Но если для необычайно интересного, но короткого этапа его жизни — русского — доступные источники почти неисчерпаемы, то для куда более длительных — испанского, бельгийского, кубинского — собрать документальный материал труднее.
Какие этапы странствий моего героя я представляю себе образно?
Москва — мой родной город. В некоторых других городах, связанных с моим героем, наших и зарубежных, я бывал и представляю их себе зрительно. Разумеется, с разной степенью отчетливости.
Испанский пейзаж возникает передо мной неожиданно зримо. Это еще каким образом? Подумалось было, что по «Письмам из Испании» Чапека. Проверил себя — нет, видимо, не оттуда. Некоторых подробностей, которые я вижу, у Чапека нет. Что за наваждение?
Стал вспоминать — вспомнил. Много лет назад переводили мы с коллегами географическое описание Испании: справочник для гитлеровской военной авиации со множеством фотографий, были в том справочнике карты. Не простые, стереоскопические. Если посмотреть на такую карту сквозь очки с одним красным, другим синим стеклом, на плоском листе бумаги появляется объемное изображение. Так выглядит земля, когда смотришь на нее из не слишком высоко летящего самолета. По таким картам готовились к боевым вылетам фашистские самолеты, бомбившие Мадрид и уничтожившие Гернику. От педантизма, с которым был составлен и напечатан этот «путеводитель», холодела душа. Но над его текстом пришлось столько покорпеть, столько вглядываться в изображения испанских городов, снятых с земли и воздуха, что, когда я читал испанские главы в мемуарам ван Галена, все давние и, как я думал, забытые зрительные образы словно очнулись ото сна в памяти и ожили.
Но не только благодаря этой случайности я могу вообразить, что видел мой герой, например, тогда, когда, загоняя лошадей, спешил из Мадрида к границе…
В памяти как живая реальность — живут испанские ландшафты, созданные гениальным пером Сервантеса, страницы прекрасного романа Бруно Франка «Сервантес», испанских очерков И. Эренбурга, «Испанского дневника» Михаила Кольцова, «Гойи» Фейхтвангера и, что еще важнее, картины и офорты самого Гойи. Они запечатлели в памяти Испанию именно того времени, когда существовал мой герой. Живут Книги: «По ком звонит колокол» Хемингуэя, и стихи Гарсия Лорки, и прекрасная книга о Лорке Л. Осповата. Словом, для «зрительного ряда» (как говорят в кино) испанской части повести есть, пожалуй, на что опереться.
Случилось мне однажды говорить с известным индийским литератором. Не берусь сейчас точно сказать, какую религию он исповедовал, но помню его рассуждения о жизнях, которыми Живет бессмертная человеческая душа, вновь и вновь воплощаясь в другом существе. Заметив, видно, как удивленно я его слушаю, он спросил:
— А вы? Неужели вы не верите в перевоплощения человеческой души?
— Отчего же, — ответил я, — разумеется, верю. Верю, например, что человек может существовать в сегодняшней Москве, на Цветном бульваре в доме № 30, где помещается редакция «Литературной газеты», в которой мы разговариваем с вами, и представлять себе самого себя, скажем, в лондонском театре «Глобус», в толпе зрителей, в день первого представления пьесы Шекспира «Юлий Цезарь». Или на острове Корфу в Эгейском море, где посреди прекрасного парка «Ахилейон» полускрыт в листве изваянный из мрамора скорбный Гейне. Или на почтовом тракте между Петербургом и Москвой в кибитке с парой не слишком резвых лошадей…
Собеседник перебил меня. Учтиво, но решительно.
— Если я вас верно понял, — сказал он, — вы считаете, что человек может находиться в этом кабинете и силой своего воображения перенестись, например, в Лондон времен Шекспира. Но это не ответ на мой вопрос. Это всего лишь метафора…
— Вы меня поняли верно. Но, по-моему, все учение о перевоплощении душ — тоже всего лишь гигантская поэтическая метафора!
— Отнюдь! То, о чем я говорил, существует для меня не как метафора, а как реальность… Конкретная реальность… Практическая данность…
Мой собеседник проговорил эти слова подчеркнуто, мысль свою выразил несколькими синонимами, чтобы не оставалось никаких сомнений. И все так же учтиво, но все же с металлом в голосе продолжил:
— Я твердо знаю, что когда‑то уже жил и когда‑нибудь буду жить снова.
«Переселение душ — конкретная реальность, практическая данность — вот это оксюморон! — подумал я. — Какой пример пропадает! Это не „красные чернила“, которые набили оскомину еще тогда, когда я был студентом».
Итак, моему собеседнику казалось, что, говоря о силе воображения, я уклонился от серьезного ответа. А я отвечал ему серьезно.
Я не верил и не верю, что человек действительно может прожить несколько жизней, обретая в каждой из них новое земное воплощение своей бессмертной души. Но убежден, что мысль и воображение человека могут далеко раздвинуть границы его бытия и дать ему прожить и прочувствовать не только одну свою жизнь, но многие жизни людей иных десятилетий и веков. Книги, которые мы читаем, наше воображение, ими разбуженное, — подлинная и единственная машина времени.
«Всего лишь метафора!» — ответил тогда мой собеседник. Метафора? А вот насчет «всего лишь» готов был поспорить тогда, готов и сейчас… Убежден: живое чувство истории — не только поэтический образ. Оно имеет для человека огромное нравственное значение…
Но вернусь к прерванному.
Когда большая часть материала для повести о Хуане ван Галене была собрана, и я начал ее писать, стало ясно, что русские, испанские и лондонские эпизоды жизни моего героя должны быть различны. Русскую часть путешествия ван Галена мне надо представить себе до последних мелочей. Но все они войдут в повесть, но сам‑то я должен знать, по какому почтовому тракту ехал ван Гален, скажем, из Саранска в Пензу, в каком экипаже, с кем мог встретиться в дороге, как изъяснялся на почтовых станциях, не зная русского языка.
Вот почему несколько месяцев я провел в поездках по маршруту моего героя: Москва — Горький (Нижний Новгород), Саранск — Пенза — Воронеж — Ставрополь, а потом Ленинград — петербургские пути моего героя.
И, оглядываясь на минувшие долгие месяцы в пути, думал вот о чем.
Кем бы из исторических личностей, писателей или художников ни приходилось мне заниматься ранее — Бруно, Галилеем, Рамусом, Брейгелем, де Костером, Гейне, Барлахом, Кампанеллой — их судьбы резко, часто трагически резко, сталкивались с религией. Не миновал этого и герой моей будущей повести.
Не во времена средневековья, а в 1819 году попал дон Хуан в застенки испанской инквизиции. Его обвиняли по многим пунктам. Среди них были и «преступления против веры». Его допрашивали и пытали по правилам и методам, разработанным еще великим инквизитором Торквемадой. Страницы мемуаров ван Галена, посвященные этому эпизоду его жизни, говорят не только о том, как он нравственно и физически страдал, но и том, как он был изумлен. Не знал, не предполагал, не верил, что в 1819 году возможно такое!
Примечательно, что Гойя — его современник — хотя сам, к счастью, на себе пыток не испытал, но представлял их себе так отчетливо н явственно, словно его самого терзали на дыбе и душили гарротой.
Истинный художник живет не только своей собственной жизнью. Он способен вообразить и воплотить все чувства, испытанные другими людьми — современниками и предшественниками, чужие надежды, чужие мечты, чужие радости, сильнее и острее всего — чужую боль. Для настоящего художника она не чужая — своя.
