— Верно. Я живу на седьмом. Четыре плюс три будет семь. — Больше он ничего не говорит.
— Надеюсь, я это переживу. — У меня вырывается стон.
— Не сомневаюсь. Подниматься по лестнице очень полезно!
Я действительно справляюсь с этим, и зрелище которое предстает перед моими глазами, когда Фабрис открывает дверь, все компенсирует. Мастерская огромных размеров, это одно-единственное помещение с высоченным потолком и прекрасными пропорциями. Вся длинная стена напротив входной двери сделана из стекла, и открывающийся вид еще грандиознее, чем из моей квартиры.
Прямо предо мной — мощный белый купол Сакре-Кер на фоне бесконечного голубого неба. Внизу — многомиллионный город, простирающийся до горизонта. Все выглядит таким нереальным и фантастическим, что мне кажется, будто я парю над Парижем на воздушном шаре.
Панорама, отрывающаяся из ателье, приковывает все внимание. Только потом я обнаруживаю, что стены обтянуты черным. Паркетный пол тоже выкрашен в черный цвет, а потолок покрыт черным лаком. Случайно вижу свое отражение в громадном зеркале на правой узкой стороне мастерской. Со своей светлой кожей, обнаженными плечами, в розовом «салопете» в белую крапинку я выгляжу как свежий цветок в темной теплице.
Я оборачиваюсь. За мной тоже большое зеркало. Над ним, на потолке, два ряда прожекторов. Кухонная дверь, за которой исчезает Фабрис, тоже зеркальная. Оглушенная, присаживаюсь на сколоченную из досок подставку, тянущуюся вдоль стен и покрытую плоскими черными бархатными подушками. Не слишком удобно, но больше сесть не на что.
Фабрис приносит мне бокал красного вина.
— Твое здоровье, Офелия! — Он чокается со мной и исчезает вновь. Из кухни доносится стук тарелок. — Я сейчас приду, — кричит он мне оттуда, — осмотрись пока у меня.
Этим я и собираюсь заняться. Прислоняюсь к стене и отдаюсь во власть необычной обстановки. Одно ясно: кто бы ни был владелец этой квартиры, он потратил много денег. У меня наметанный глаз на дорогие вещи.
Стены обтянуты не обычной материей, а лучшим шелком. Паркет дубовый и, скорее всего, сделан на заказ.
Кровать — тоже архитектурное творение. Она покоится на высокой платформе сзади у стены, опирается на четыре дорические колонны, и попасть в нее можно по веревочной лестнице. Под кроватью расположены шкафы и полки, на которых лежат стопки картин. Мольберт стоит посередине ателье, рядом большой низкий стол из стекла, заваленный кистями, палитрами, смятыми тряпками, пустыми и полупустыми бутылочками со скипидаром.
В общем и целом — отрадное зрелище, хаотичное и в то же время красивое, лишь зеркала меня раздражают. Они решительно действуют мне на нервы. У меня был случай в Канаде, когда один художник смертельно обидел меня, предпочтя мне зеркало, и я это никогда не забуду.
Это случилось во время какого-то праздника в загородном доме моих друзей. Я сидела на земле, а рядом этот самый художник, который мне так нравился, что я сразу начала флиртовать с ним.
— Знаешь, — изрек он вдруг, — я чувствую силу твоего воздействия и охотно соблазнил бы тебя. Но если хочешь знать правду, женщины для меня — пройденный этап. Гораздо интересней делать это одному перед зеркалом. Сам себе партнер. Понимаешь?
Идиот, подумала я и тут же забыла об этом. Исключение. Чокнутый. Но вот я сижу здесь, спустя несколько лет, в ателье, нашпигованном зеркалами, и старая история никак не выходит у меня из головы.
К тому же к художникам я питаю давнюю слабость. Мне всегда хотелось вдохновлять кого-нибудь, став его музой. В мечтах я видела своего художника совершенно четко: стоящим перед мольбертом в убогой мастерской, полным вдохновения, устремленным ввысь. Если я правильно трактую все эти зеркала, то этот художник устремляется в своем ателье не вверх, а вниз. Да-да, не кисть держит он в руке, а кое-что совсем другое!
Бог ты мой, вот это разоблачения. Я утрачиваю одну иллюзию за другой.
Залпом выпиваю свой бокал. Но что это за странное вино? Какое-то острое, оно моментально ударяет мне в голову. Это — не обычное вино: оно слишком сладкое и слишком крепкое. Может, Фабрис отравил меня?
В этот момент открывается кухонная дверь. Спокойно, Офелия, не подавай виду.
— А вот и подкрепление, — довольно кричит хозяин и появляется, держа в одной руке поднос с хлебом, маслом, сыром и печеночным паштетом, а в другой — стеклянный кувшин с вином. Отшвырнув ногой черную подушку, он ставит угощение между нами на подставку.
— Что ты добавил в вино? — спрашиваю я невзначай, без малейшей дрожи в голосе.
— Клубничный ликер. Вкусно, правда?
— Вкусно, но довольно крепко.
— Конечно. Это аперитив! Во Франции так принято. Дай мне свой бокал. Вот, теперь бордо. Моя домашняя марка. За твое здоровье! — Он пьет, глядя мне глубоко в глаза. — А теперь поешь. Тебе надо закусить. Ты уже пять часов ничего не ела!
— Откуда ты знаешь?
— Ровно в два ты выпила на площади Тертр маленькую чашечку кофе и потом разжевала два кусочка сахара. С тех пор ты постишься.
Я растрогана.
— Ты наблюдал за мной все это время?
Он кивает и намазывает мне хлеб маслом.
— Сыр или паштет?
— Сыр, пожалуйста. — Камамбер очень вкусный. Только сейчас я чувствую, как голодна. Вино тоже превосходное. Темное и густое, я такое люблю.
— Твое ателье очень красивое, — говорю я через какое-то время. — Роскошное оформление. Это ты поместил сюда столько зеркал?
Фабрис сразу понимает. Он смеется, встает и ставит пластинку с джазом. Знаменитый номер Чета Бейкера «Моя смешная Валентина». У него хороший вкус, этого у него не отнимешь.
— Зеркала остались от моего предшественника, — говорит он, вновь сев на свое место, — я не нарцисс, можешь быть спокойна. Я здесь живу только полгода. Знаешь, что тут было раньше? Балетная школа. — Он залпом выпивает свой бокал и тут же наполняет его снова. — Но зеркала мне нравятся. Заднее отражает мой цветок, — он показывает на темно-зеленое тропическое растение, забравшееся по дорической колонне рядом с кухонной дверью почти до самого потолка, — а большое — Сакре-Кер. Хочешь еще бутерброд? С паштетом?
— Нет, спасибо.
— Слишком жирный?
— Я больше не ем животных.
Он удивленно смотрит на меня.
— Это не животное, это печеночный паштет.
— А откуда берется печенка? Отгадай с трех попыток. Я не ем ничего, что приходит с бойни.
— Почему?
— Мне жаль животных.
Фабрис жует.
— Убить я тоже никого не могу. Но эта штука такая вкусная. Расскажи о себе. Что ты делаешь в Париже? Ты замужем?
— Знаешь что, — перевожу я разговор, — покажи-ка мне свои картины. Это интереснее, чем рассказывать о себе.
