Керчь преследовали своей целью атаку на царский строй, третью поездку я совершил в качестве пленника, которого победители волокли на цепи. Путь наш лежал через Феодосию. Стиснутые в тесном вагоне, в духоте, мы неподвижно сидели, не смея подняться, чтобы выпрямить уставшее от неподвижности тело. Если кто рисковал подняться с сиденья, часовой грубо окликал: «Приказываю садиться».
В феодосийской тюрьме вас встретили весьма сурово: перед нашим приходом из неё был совершён побег группой анархистов, арестованных за террористические акты и налёты на капиталистов. Всем им грозила смертная казнь. При побеге было убито шестнадцать человек тюремной стражи. Тюрьма была объявлена на осадном положении.
Когда мы пришли в тюрьму, с моря дул сильный ветер, и шёл снег, который сразу же, как ложился на землю, превращался в лёд.
Хотя мы были уже во дворе тюрьмы, нас сейчас же окружил усиленный конвой. Всех нас раздели донага и час продержали, совершенно голых и босиком, на обледенелом дворе. Потом голых же, не позволив забрать одежду, стали по одному направлять в помещение тюрьмы. Я пошёл первый, согнувшись, держа руками цепь кандалов, потому что ремня, поддерживающего цепь, мне не дали. Как только я двинулся, на меня сейчас же посыпались удары прикладами — иногда они приходились по голове. Я поднимался и двигался дальше — меня опять сбивали. Сзади шёл надзиратель и тоже подталкивал меня вперёд рукояткой револьвера, и так до самой камеры, куда меня впихнул, точно куль с мукой, коридорный надзиратель. Так один за другим прибыли в камеру все, кто шёл в порядке пересылки. Остальных рассовали по другим камерам. Все были в крови, кожа на теле у всех была чёрная. У меня носом шла кровь, в нескольких местах на голове были ссадины, из которых также сочилась кровь; на ногах была сорвана кожа. Когда я шёл со двора, я цепей не удержал, и они волочились по полу и сбили щиколотки.
Я с трудом поднялся на грязные нары и, стиснув от боли зубы, лёг на голые доски. Избиты были все в лоск, но никто не стонал, а только тяжело дышали и хрипели. Стоны ещё больше раздражали стражу, и тогда, нас принимались бить с ещё большим остервенением.
Вскоре принесли всё наше барахло и кучей бросили в камеру.
По обычаю, кто-то из шпаны бросился было к куче, чтобы кое-что стащить, но присутствующие в камере крикнули на них, и они отошли.
— Нашли у кого брать, сволочи. Отчаливай! — свирепо рычал на них какой-то старик.
— Пи-ить, — прохрипел кто-то из прибывших.
— Давайте, всех их напоить надо скорей — очухаются.
Арестанты зашевелились, стали всех нас поить водой, положили на нары. Распихали между нами одежду, без разбора, кому что. Мы, как покойники, неподвижно лежали на нарах.
— Ну, и разделали, покрепче, чем нас…
— Что, завидно? Ещё хочешь, старый хрен? — проговорил надзиратель, услышавший слова старика…
Старик посмотрел на него, но промолчал.
Отсыпал бы он ему в другое время, а теперь их власть.
После побега была избита вся тюрьма. Надзиратели и конвой врывались в камеры и били всех подряд. Во время этой бойни было убито свыше двадцати человек.
Ночью мы стали испытывать новые мучения: нас осыпали клопы, которые жгли нас, как калёным железом.
Этой муки мы выдержать не могли: побитые начали стонать и метаться, некоторые сползали с нар и в беспамятстве падали на пол.
Старожилы обсыпали себя персидским порошком. У кого порошка не было — ложились на пол и кругом себя наливали кольцом воду, через которую клопы перебраться не решались.
В феодосийской тюрьме мы пробыли две недели. Несмотря на чудовищный режим и жестокость клопов, мы, как и вообще обитатели тюрем того времени, к тюремным условиям всё же приспособились. Били за это время нас только два раза, а клопов мы утихомирили персидским порошком, который разрешали покупать через лавочника.
Через две недели меня вызвали в контору с «вещами», и я, наконец, отбыл в пароходном трюме из «гостеприимной» Феодосии по месту своего назначения в керченскую тюрьму.
По той же пристани, то которой семь месяцев тому назад я благополучно выбирался из Керчи, я вступал в неё, торжественно звеня тяжёлыми кандалами.
В керченской тюрьме встретил меня начальник тюрьмы Вольский, старик невысокого роста с огромной седой бородой, мягкий и добродушный человек и в то же время весьма трусливый.
Вольский прочёл мой «открытый лист» и растерянно развёл руками.
— Ну, вот, позвольте, куда я вас дену?
— А в чём дело? — полюбопытствовал я.
— В чём дело? Вы же — беглец. Говорят: «держать под строгим надзором». А где я вас держать буду — вся тюрьма битком набита.
— Очень жаль.
— Вы что же, и от меня будете пытаться удрать?
— Не сейчас, отдохну немного.
— Ну, от меня не удерёшь, Пахомов, освободить одиночку и Малаканова поместить.
На этом пока мои странствования закончились. Подходил новый, 1908 год.
Часть третья
Ликвидация революции
Арест Совета рабочих депутатов в Петербурге, прошедший для правительства безнаказанно, для Петербурга был началом отступления революции 1905 года. Подавление второго кронштадтского восстания знаменовало собой поражение революции.
Бегство либеральной части I Государственной думы в Финляндию, после её разгона правительством, и издание ею злополучного «выборгского кренделя» было началом капитуляции либеральной буржуазии перед дворянско-самодержавной реакцией и её приспособления к новым политическим условиям.
Лисьей политике временщика Витте пришёл конец. На смену ей пришла политика обнажённой реакции: к власти пришёл махровый и жестокий реакционер Столыпин.
Первыми шагами его правления было введение по всей России военно-полевой юстиции. Военно-полевые суды, развернувшиеся по стране густой сетью, жестокие расправы с рабочими свидетельствовали о том, что революция сломлена, самодержавие, потерявшее на время почву под ногами, вновь её обрело и начинает закрепляться.
Первая половина 1906 г. проходила ещё в частичных боевых схватках пролетариата и крестьянства с самодержавием: политические стачки рабочих, крестьянские восстания, революционные вспышки в войсках ещё широкой волной катились по России и закончились грозным июльским восстанием Кронштадта и Свеаборгских крепостей, подавленным с кровавой жестокостью под единодушное одобрение реакционной и либеральной буржуазии, испуганной грозностью восстания. Вторая половина 1906 г. проходила под знаком разгрома революционных организаций и партий, ликвидации политических последствий революции к окончательной ликвидации значительно полинявших либеральных настроений крупной и мелкой буржуазии. 1907 год был годом собирания и сплочения реакционных сил правительства, закончившимся знаменитой столыпинской земельно-кулацкой реформой.
Разорённость массы крестьянства достигла широких размеров; после кратковременного (в 1906–1907 гг.) частичного подъёма в промышленности началось сокращение производства, и рабочие сотнями и тысячами стали выбрасываться на улицу. Безработица,
