Раболепство Константинопольских патриархов перед султанами не имело никаких разумных границ. Даже когда дело касалось свободы своих же братьев греков, боровшихся за освобождение от турецкого ига, Константинопольская церковная власть вела себя с извращенной подлостью. Так, например, когда в 1821 году султан Махмуд зверски подавил восстание греков в Элладе и на островах архипелага, патриарх Григорий V в порыве верноподданничества издал специальную отлучительную грамоту против восставших.
Сравнив их борьбу с предательством Иуды, патриарх призвал восставших к повиновению турецкой власти. «Ничто так не известно, – вещал Григорий V, – как то, что благодарность к нашему благодетелю султану составляет самую первую из всех добродетелей, и что только порочнейший из людей воздает за добро неблагодарностью. Но если неблагодарность направлена злостным, мятежническим образом против нашего общего благодетеля и покровителя, против нашего светлейшего правительства, то она становится безбожною и отвратительною, потому что Христос сказал: «всякое царство и всякое господство от Бога» (здесь не только явное искажение текста Рим. 13, 1, но приписывание слов ап. Павла Исусу Христу. – Авт.). Таким образом, кто сопротивляется поставленному над нами Богом правительству, тот сопротивляется Божию повелению».
Ближайшие преемники Григория V на патриаршем престоле, безропотно повинуясь султану, направляли аналогичные грамоты, увещевая соотечественников добровольно покориться Порте. Всех их, однако, превзошел патриарх Анфим III (1822–1824), который заявил буквально следующее: «Провидение избрало владычество Османов для замещения поколебавшейся в православии Византийской империи как защиту против западной ереси». То есть согласно этой безумной теории турки суть Божии избранники, преемники Византийской империи и покровители Православия, защищающие «райю» от латинизации.
Собственно, цитаты можно продолжать. Добавить, например, как во времена Русско-турецких войн, когда наши прадеды проливали кровь за «свободу православных братьев во Христе от магометанского ига», патриарх этих самых «братьев» повелевал духовным чадам молиться «о державнейшем, тишайшем, милостивейшем и народолюбивейшем царе и самодержце нашем султане Абдул-Меджид-Хане, владетеле нашем», и о победе турецкого оружия. Но, по-моему, вполне достаточно.
Они продали завоевателям родную страну. Отдать на растерзание восточным пришельцам северных варваров, пусть трижды единоверцев, для них и вовсе должно было быть плевым делом.
Оставим их.
В родословных российского дворянства наблюдается одно забавное явление. Очень часто дворянский род начинается с того, что веке в XIV на службу к московскому, реже – тверскому или рязанскому или ещё какому-нибудь князю приходит некий татарский князь.
Дело-то вполне обыденное, с одной стороны, несть ни эллина, ни иудея, крестись в православную веру да и служи (и чего это православные так возмущаются засильем «лиц южной национальности», скажем, в милиции? Крещёных татар на службе у их любимых московских государей было ну никак не меньше).
С другой стороны, Орда уже не та, потомки Чингисхана окончательно перегрызлись, и служить «хану» московского «улуса» выгоднее, как ни погляди – и слава, и добыча, и надёжность – по крайности, на Москве князья друг дружку не режут напропалую, как в Сарае!
Всё бы так, и ни к чему было бы упоминать это заурядное обстоятельство в моей книге. Да вот только имена у этих самых «татар» иногда уж больно чудные. Зовут их… Ждан, Ярослав, Будимир… не самые татарские имена, право же.
Лично я вношу этих «странных татар» в копилку доказательств существования в это время русских язычников. Почему их записали в «татары»? Всё предельно просто, уважаемый читатель.
Дело в том, что родословные российского дворянства дошли до нас в списках не старше XVII столетия, когда, конечно, слово «поганый» или хотя бы «некрещёный» могло ассоциироваться только с инородцами. Да ещё и имена малознакомые. В общем, явные «татары»!
Вспоминается в этой связи такой эпизод с одной моей знакомой. Взяв у меня почитать книжку славянского фэнтези, она вскоре вернула её обратно и была крайне недовольна. «Имена какие-то татарские , не запомнишь – Огневед, Яромысл».
Добавьте ещё и моду у российского дворянства на иностранное или хотя бы инородческое [56] происхождение – и вы поймёте, почему того, кто по приезде ко двору московского государя рекомендовался как «поганый князь Ждан (Ярослав, Будимир и проч.)», могли запросто записать посмертно в «татары».
Кстати, среди этих странных «татар», носящих не татарские имена, были Ротай, Бедырь, Порхач и Битюг – основатели дворянского рода Кайсаровых, потомок коего, Андрей Сергеевич Кайсаров, написал в 1803 году труд «Славянская и российская мифология».
Возможен, однако, и другой вариант. Правда, он не слишком вероятен, о чём сразу предупреждаю читателя, поскольку основан на построениях Льва Николаевича Гумилёва, исследователя не всегда строгого в подборе аргументов, особенно когда речь идёт о его любимых монголах.
В одном из своих сочинений он бегло упоминает о якобы существующих сведениях про то, что в гвардию великого хана в Каракоруме входили русы-язычники. Вроде бы им принадлежал целый надел земли – не то в Монголии, не то в Северном Китае.
Однако где бы ни было пристанище ушедших так далеко от отчизны язычников, их, несомненно, должно было тянуть к родной земле, к её священным рощам и источникам, к могилам пращуров. Возможно, это они или их сыновья, внуки и возвращались тогда на родную землю.
Тогда они действительно, по крайней мере формально, были «татарами» – кем ещё могли быть личные охранники великого хана? Но при этом носили вполне славянские имена.
Ну, вот видите, скажут мне читатели-христиане, и ваши язычники служили завоевателям. А на Куликовом поле свободу Руси добыли благословение Сергия Радонежского да подвиг монаха Александра Пересвета. А где были язычники?
Как это ни покажется удивительным – на Куликовом поле же и были. Да и с Сергием Радонежским и двумя братьями-богатырями, Пересветом и Ослябей, не всё так ясно и просто, как хотелось бы того христианам.
Начнём, пожалуй, вот с какого обстоятельства. Кто-нибудь из рассуждающих о Сергии Радонежском и его благословении, принесшемде победу русским ратям на поле Куликовом, обращает ли внимание на некоторую несообразность – великий князь Дмитрий Иванович отправляется испрашивать благословения на решительную битву с врагом веры и отечества у игумена затерянной в лесах обители, чуть ли не скита даже?
Странно ведь, что ни говори. Продолжая аналогию с Великой Отечественной, начатую Петром Хомяковым, попытаемся представить, что маршал Жуков отправляется за инструкциями и одобрением своих действий к секретарю колхозного райкома.
Странно бы это было? Мягко говоря, очень странно. А где, извините, более высокие церковные иерархи? Где митрополит, епископы? Почему они не благословят московского государя на защиту «веры и отечества»? или, как гласит «Задонщина», за землю Русскую, за веру христианскую?
Первоначально я сам просто предполагал, что Дмитрий не пошёл к этим людям, зная, что они собой представляют. И только статья Николая Сперанского «Дух язычества – дух победы» указала мне на более занимательный аспект событий, предшествовавших Куликовской победе.
Дело в том, что Дмитрий на момент битвы находился в серьёзнейшей ссоре с митрополитом-болгарином Киприаном, фактически он был отлучён от церкви. Нет, никаких «идейных» разногласий – просто Дмитрию хотелось видеть на посту митрополита своего человека, собственного духовника, Михаила-Митяя, выходца из белого духовенства (то есть не монаха), русского по происхождению, а не назначенного из далекого Константинополя чужака. Обычная, в общем, для Средневековья размолвка светской и духовной власти.
Болгарина Киприана видеть на этом посту Дмитрий решительно не хотел, а когда тот, вопреки княжеской воле, все же явился в Москву летом 1378 года, великий князь обрушился на духовного владыку с бранью и угрозами, потом приказал своим людям сунуть митрополита в мешок и вынести вон из города. Приказание князя было тут же исполнено, и перепуганного болгарина засунули в мешок и утащили за городские ворота, где и вытряхнули, предоставив убираться на все четыре стороны, хотя тот уже готовился к самому худшему. У его слуг отобрали практически все, с чем те явились Москву, и вслед за владыкой пешими выдворили из города. Придя в себя, потрясенный такой непочтительностью русского «варвара», Киприан бросился в Константинополь, а по пути отлучил Дмитрия Ивановича вкупе с его людьми от церкви и разослал текст отлучения своим сторонникам по всему княжеству. Среди этих сторонников был и Сергий Радонежский, которого спустя сто лет после событий стали изображать благословляющим князя – отлученного, преданного анафеме.
