— Забери у Роба ключи. Мы послезавтра будем дома.
Молчу. Секунду. Две. Три. Пять.
— Заберу.
Я не знаю, кто первый отключается.
Подошедший Роберт забирает у меня из руки телефон и кладет на стол экраном вниз.
Садится. Смотрит на меня, поставив локти на стол и опираясь подбородком на пальцы.
— Разве что-то изменилось за этот разговор? — спрашивает он.
— Нет, — говорю я, все еще улыбаясь. — Он остался авторитарным, упрямым и ревнивым.
— Но ты вернешься к нему?
Втягиваю носом воздух.
— Давай ключи.
Роберт лезет в карман и выуживает из него знакомую связку с фиолетовой таблеткой от двери парадной.
Я встаю, надеваю куртку, убираю ключи в карман. Наматываю шарф.
Мы вместе выходим на улицу.
Глядя на то, как водитель разворачивает на узкой дороге его «аурус», чтобы подогнать ко входу, Роберт спрашивает, не глядя на меня:
— Лар, но все-таки — почему не я?
В ледяном февральском воздухе уже чувствуются отголоски оттепели, хотя до настоящей весны еще месяца два. Я дышу и не могу надышаться этим ветром, в котором прячется надежда.
— Ты много для меня сделал, Роб, — говорю я. — Это очень круто. Я это ценю, правда…
— Но?
— Но ему я нужна. По-настоящему нужна. И Дине.
51
— Знаешь, что? — говорю я. — Зайца мы сейчас все-таки постираем.
Не понимаю, почему Александр начинает хохотать.
Встаю с корточек — Дина милостиво соглашается отпустить мою шею.
Заяц Ой замызганный и даже пованивает, но это исправимо.
Наверное, все исправимо, раз я тут, в этой квартире. Пришла с утра — думала, будет неуютно и неловко, но вместо этого взялась за уборку, заказала пироги с доставкой, сделала для Дины настоящее ризотто, поставила цветы в вазы, выбросила осколки чашки и чуть не пропустила момент, когда открылась дверь и маленький бесенок с визгом рванул ко мне обниматься.
Теперь я выпрямляюсь и смотрю через всю гостиную на Александра.
В светлом шторме глаз не угадать чувств, но мне кажется, что я слышу стук его сердца. В порывистых движениях, в быстрых шагах, когда он преодолевает несколько метров между нами и стискивает меня в горячих объятиях.
Александр косится на Дину и вместо того, чтобы меня поцеловать, просто гулко сглатывает и прижимается лбом ко лбу, поглаживая кончиками пальцев мое лицо.
Я чувствую его быстрое дыхание на своих губах, обвиваю руками шею и смотрю в расползающиеся по радужке черные дыры зрачков.
Дина обнимает нас обоих, поднимает мордашку и серьезно спрашивает:
— Ты обиделась на меня, потому что я не даю обниматься с папой? Поэтому ушла?
— Господи, малышка!
Я хлюпаю носом и сажусь на корточки, чтобы снова обнять ее.
Вот как знала — не стала краситься. Потому что слезы текут по щекам и усмирить этот водопад невозможно.
— Пожалуйста, больше не уходи, — просит она.
— Нет-нет-нет, — шепчу я, зарываясь лицом в ворох кудряшек. — Никогда от тебя не уйду.
— А я и не отпущу, — заявляет Александр, подхватывая Дину на руки, чтобы нам было удобно обниматься всем втроем.
Высказать бы ему… Но не сейчас.
Сейчас у нас всех троих мокрые лица, и Александр делает вид, что это мы с Диной его намочили, а не он все-таки сдался и уронил десяток-другой скупых мужских слез.
Потом отправляю их переодеваться и мыть руки, засовываю зайца в стиралку, ставлю чайник, вытираю мокрые следы в прихожей — суечусь, латая повседневностью прореху между нами.
Дина с удовольствием жует черничный пирог, отказавшись от ризотто. Но про это мы еще поговорим. И вообще про ее поведение. А мы с Сашей сидим рядом, держа друг друга за руку, как дети, и только переглядываемся. Есть не хочется ни ему, ни мне, но перед нами стоят чашки с чаем и есть чем смочить пересохшие губы.
— Поедем в воскресенье к твоей бабушке? — вдруг спрашивает Александр.
— Зачем?
— Я договорился с Робом. Заберу финансирование на себя, оплачу пансионат навсегда. В администрации говорят — это получится двадцать лет.
— Всего двадцать? — фыркаю я. — Они мою бабушку не знают! Разорятся на операх еще! Увидишь ее — поймешь.
— Вот и пойму заодно. И попрошу у нее твоей руки.
Он подносит мои пальцы к губам, глядя в глаза.
Теплое прикосновение откликается где-то в груди, словно он не пальцы мои целует, а сердце наживую.
— У нее попросишь? — удивляюсь я.
— А что? Надо еще у мамы?
— У меня!
Он закрывает руками лицо, плечи вздрагивают. На одну долгую секунду я пугаюсь, что он плачет, но тут Александр опускает руки и я вижу — смеется.
— Дурак… — бормочу я.
— Сначала у бабушки, — сообщает он. — Потом у мамы. А потом торжественно буду делать предложение тебе. Так что сбегай пока на маникюр, к парикмахеру, что вам там, девочкам, еще нужно.
— Нам, девочкам…
Кажется, он едва удерживается от того, чтобы закатить глаза.
Я открываю рот, чтобы высказаться, но тут Дина запихивает последний кусок пирога за щеку и сползает со стула.
— Пойду посмотрю, как там заяц Ой! — объясняет она и уносится по коридору вдаль.
— Иди сюда, — говорит Александр, когда она скрывается в дебрях квартиры.
Я пересаживаюсь к нему на колени и наконец касаюсь кончиками пальцев упрямых губ.
— Лара… — он трется о пальцы щекой. — Поцелуй меня сначала.
Обнимаю его лицо ладонями и успеваю только коснуться губами губ, когда он сам запускает пальцы в мои кудряшки и жадно врывается в мой рот захватническим поцелуем. Сразу начинает кружиться голова и подскакивает температура. Втягиваю носом воздух, но плюю на попытки контроля и просто наслаждаюсь тем, как крепко он меня держит и как нетерпеливо целует.
Вот теперь я это чувствую — чувствую, что нужна. Как воздух, как пища, как тепло зимой.
А если нужна — если этому мужчине вообще что-то нужно! — он сумеет достать, уговорить и уберечь.
— Спасибо, — говорит Александр, отрываясь ненадолго. Но далеко не отклоняется, водит губами по моей коже. — Что дала мне шанс. Постараюсь в этот раз ничего не испортить. Мне с тобой очень трудно. Только оно того стоит.
— Что трудно-то? — удивляюсь я.
— Ты шарахаешься от меня, как черт от ладана. Тебе не нужна моя забота. Ты не хочешь быть мамой для Дины… Нет, молчи! — Он быстро накрывает мои приоткрывшиеся губы. Отпускает только когда я перестаю пытаться что-то сказать. — Ты умная, Лара, ни за что не поверю, что ты не понимаешь, что я имею в виду. Конечно, у Дины есть та, кто ее родила. Но настоящая близость у нее только с тобой. Я не мог понять, в чем я ошибаюсь. Почему ты от нас отказываешься? Ну пойми, объяснение про Роба было единственным рабочим вариантом! Других я просто не видел!
— А потом увидел?
— Честно?
Киваю.
Провожу пальцами по его лицу, обрисовываю линии скул, кончиками пальцев скольжу по прямой спинке носа. Чувствую, как он напрягается всем телом, как начинает частить сердце.
Он смачивает языком сухие губы и колеблется.
Но потом все-таки отвечает:
— Нет. Я все еще не всегда тебя понимаю, Лар.
— Серьезно?
— Но очень хочу понять.
Утыкаюсь носом ему в шею, вдыхаю знакомый и почти уже родной запах.
Вспоминаю все то, что было между нами — начиная с первого противостояния у моего дома, где он торговался до последнего. Все его «прости». Все его «я был не прав».
Он старался. Правда старался.
Еле слышно шепчу:
— Я знаю…
— И еще… — тихо говорит он, и я слышу, как суматошно разгоняется его пульс. Он втягивает носом воздух и медленно выдыхает, но это не помогает успокоиться. — Еще я очень хочу увидеть, какой ты будешь со своим ребенком. С нашим.
Я дергаюсь, и только его руки удерживают меня от падения на пол.
Смотрю ему в лицо, мой взгляд выхватывает отдельными вспышками — изгиб губ, расширенные зрачки под тенью ресниц, полоски морщин на лбу, свежую поросль щетины на подбородке.
