Читаем без скачивания Тайна древнего замка - Эрик Вальц

Бильгильдис по приказу Эстульфа уехала куда-то вместе с Раймундом. Эстульф сказал, что каким-то его родственникам якобы нужна помощь, но я-то знаю, что он отослал мою служанку только для того, чтобы доставить мне неприятности. Мало ему того, что мой Бальдур, точно жалкий батрак, живет на сеновале, а я провожу те дни, когда под сердцем моим растет дитя, в своей комнате, будто жалкая приживалка. Нет, ему еще нужно было лишить меня той женщины, которая не отвернулась от меня. В январе, когда моя мать родила ребенка, Эстульф забрал у меня и моих трех «Ф». Да, моя мать родила. Десятимесячного. Мальчик маленький и слабый, он выглядит недоношенным, а не переношенным. Судя по тому, что мне рассказали, роды проходили очень тяжело и длились два дня. Я поставила в часовне перед Богородицей свечку, а когда все закончилось, отправила к матери Фернгильду, чтобы передать ей мои искренние поздравления. В результате Фернгильда тут же стала кормилицей младенца, а на следующий день у меня забрали Фриду и Франку, мол, нужно же кому-то присматривать за моей ослабевшей после родов матерью. По словам Эстульфа, Фрида и Франка лучше всего подходят для этого. Беспокоясь о здоровье матери, я не стала возражать и осталась без служанок. Эстульф предложил мне замену, но я отказалась. Все остальные девицы в замке — просто дурочки, которые ни волосы заплести не могут, ни платье в порядок привести. Они скорее навредили бы мне, чем помогли. Воткнули бы мне шпильку в ухо, а не в косу. К тому же они стали бы доносить Эстульфу обо всем, что я делаю.

Он повсюду. Я знаю, никто не верит мне, но Эстульф охотится за мной. Правда, теперь он изменил свои методы. Он больше не пытается убить меня, потому что нашел другой, более действенный способ свести меня со свету.

В последнее время из моей комнаты пропадают всякие вещи. Вот они еще здесь, а на следующий день их уже нет. Точно так же полгода назад из моих покоев пропал кинжал, которым убили папу. Ночью эти вещи забрать не могли, потому что я всегда запираю дверь на засов, но вот днем я иногда выхожу — на кухню, на крепостную стену, к Бальдуру на сеновал, к моим лошадям на конюшню. В это время любой мог бы проникнуть в мою комнату. Стражникам, которые стоят у моей двери, я не доверяю. Кто платит, тот и музыку заказывает. Я не знаю, сами ли они воруют мои вещи или просто отворачиваются, когда кто-то из слуг Эстульфа роется в моей комнате. Пропал шлем моего отца, который я забрала из потайной комнаты. Пропали подаренные мне отцом на семилетие четки — он сам смастерил их для меня. Пропали мои перья. Пропало драгоценное кольцо короля — я позабыла надеть его с утра. То, что пропадают столь разные предметы, может означать лишь одно — Эстульф хочет досадить мне. Он хочет свести меня с ума или выгнать из замка. И сегодня он продвинулся в своих намерениях. Пропала… я едва отваживаюсь написать это… шкатулка с моими записями. Она была спрятана в двойном дне одного из сундуков, спрятана и заперта, а ключ я всегда ношу с собой, но как маленькая шкатулка может противостоять бургграфу? Эстульф взломал ее быстрее, чем я чихнула бы.

Я хотела перечитать то, что написала о себе и Мальвине, мне нужно было что-то, что порадовало бы меня. И я обнаружила, что шкатулка пропала.

Я этого не понимаю. Никто не знал о моем тайнике. Разве что одна из трех моих «Ф» могла бы когда-то заметить двойное дно в сундуке. Да, а теперь все три «Ф» служат моей матери и Эстульфу… Это ужасно. Если мои опасения верны, то все, что я написала за последние месяцы после смерти моего отца, попало в руки этому тирану. Он знает о моих разговорах с Бальдуром, о моих тайных чувствах, о моих переживаниях, мечтах, воспоминаниях. Он знает, что я думаю о моем муже, о моей матери. Он знает о Мальвине и обо мне. Он знает, что Мальвин — отец моего еще не рожденного ребенка. Он знает. И он в любой момент может применить эти знания против меня. И против Мальвина. Возможно, он уже отослал письма герцогу в качестве доказательства моего прелюбодеяния и греховных действий Мальвина. Или ему достаточно знать, что я знаю? Знать, что я знаю, что он может это сделать? Да, это вполне в его характере. Возможность шантажировать меня. Как это подло! Так он избавится от меня, не испачкав рук. Он не прольет мою кровь и при этом получит то, что хочет. Я вынуждена буду отказаться от всех моих притязаний. Так он думает. А мать ведет себя как всегда. Делает вид, что ни о чем не знает.

Я отправилась к Бальдуру на сеновал. Это далось мне нелегко.

— Эстульф завладел тем, что может очень навредить нам, — призналась я.

Бальдур невозмутимо лежал на сене, выстругивая очередную стрелу. Когда мой супруг не гуляет по зимнему лесу, он вот уже несколько месяцев только тем и занимается, что целыми днями выстругивает стрелы. Их уже достаточно для того, чтобы вооружить целую армию. Вот только, к сожалению, у Бальдура нет ни металлических наконечников для стрел, ни солдат.

— Ты не услышал, что я сказала? — нетерпеливо переспросила я.

— Я же не глухой.

— Речь идет о… бумагах. О… записях. Я изливала на бумагу мою ярость, печаль и тоску, я винила тех, кто против нас, понимаешь?

— Я же не тупой.

— Раз ты не глухой и не тупой, то сейчас самое время для того, чтобы ты поговорил со мной.

— Ты хочешь поговорить со мной? Это что-то новое. Ну хорошо, что там с этими потерявшимися бумагами?

— Потерявшимися… Ты так говоришь, будто я сама положила их куда-то и забыла. Их украли. Их украл Эстульф… по крайней мере, я не знаю, кому еще это могло понадобиться. При помощи этих записей он сможет шантажировать меня, а значит, и тебя.

— Ты была настолько неосторожна, что записывала туда что-то щекотливое?

— Именно по этой причине люди и делают подобные записи. Если бы речь шла не о чем-то щекотливом, то я могла бы поговорить об этом с кем угодно, хоть с прачками.

— Ты могла бы хранить тайну в себе.

— Я не собираюсь спорить об этом с человеком, который считает умение писать чем-то вроде болезни, от которой целители еще не нашли снадобья.

— И кто теперь не дает нам спокойно говорить, ты или я?

Три месяца, проведенные на сеновале, превратили Бальдура в философа — насколько это возможно, конечно. Он был никому не нужен, как эти его стрелы без наконечников, и поэтому погрузился в раздумья. Мой муж стал спокойнее и перестал колоть орехи голыми руками.

— Если Эстульф расскажет всем о том, что я написала, то это не закончится ничем хорошим ни для меня, ни для тебя.

— Если он это сделает, клянусь тебе, он не жилец.

— Как и я, — раздраженно отрезала я. — Может, мы придумаем что-то для того, чтобы спасти меня? Ты не мог бы ненадолго отложить эти стрелы?

— Все настолько плохо?

Я глубоко вздохнула.

— Ты имеешь право узнать об этом. Я…

— Я не хочу этого знать, Элисия. Что бы это ни было, сохрани это в тайне от меня, сделай мне такое одолжение.

— Хорошо, но… разве ты не хочешь…

— Нет.

Мы немного помолчали. Бальдур вырезал свою тысячную стрелу, а я стояла рядом со стогом сена, на котором мой муж развалился, точно усталый пес. Я была готова все рассказать ему, даже рискуя тем, что он изобьет меня и обругает. Я думала, что он почувствует себя уязвленным, но поймет, что для сохранения его чести необходимо скрыть мою измену. Ревновать Бальдур не станет. Мы никогда не любили друг друга и лишь в начале наших отношений испытывали друг к другу страсть. Я рассчитывала на то, что мой муж придет в ярость, но вскоре успокоится. Он хотел стать графом, а это было возможно только в том случае, если Эстульф не предаст огласке написанное и не станет шантажировать меня, чтобы я отказалась от титула и земель.

— Остается только один выход, — сказала я. — Я возвращаюсь к тому, о чем говорила в декабре. Эстульф должен умереть.

Бальдур промолчал.

— Я знаю, тебе противна мысль о коварном убийстве. Ты думаешь, мне она нравится? Кому я когда-либо причиняла зло? Я всегда хорошо относилась к слугам, раздавала милостыню бедным, как и полагается, я любила своего отца и уважала мать, хотя последнее и давалось мне нелегко. Я молилась за души моих предков, я грустила, когда сыновья Бильгильдис, друзья моего детства, пали на войне. Я даже пауков и жуков в своей комнате раздавить не могу. Я знаю, иногда я сердилась на тебя и не всегда была тебе хорошей женой… А недавно… недавно…

— Все в порядке, Элисия. Я знаю, что такое любовь.

Должна заметить, что Бальдур удивляет меня в последнее время. Жизнь в этом сарае — он тут словно Диоген в своей бочке — вызвала в нем то, что всегда было скрыто от меня, а может быть, и от него самого. Подозревал ли Бальдур, что ребенок не от него? Подозревал ли он, кто отец? Как бы то ни было, его спокойствие, в котором читалась какая-то неведомая мне в нем ранее чувствительность, пробудило во мне нежность. Сейчас Бальдур был ближе мне, чем когда бы то ни было. Я знала, что ближе ему уже не стать, знала, что никогда не полюблю его, но впервые в жизни я увидела в Бальдуре живого человека со своими страхами и надеждами, а не наделенную даром речи машину для убийства.