— Истинно, истинно, государь, солнышко наше, и припадок, и видение, и пошёл я нести правду небесную — а слуги демона и услышь, да и схвати меня, грешного, — одной рукой продолжая цепляться за пальцы Эральда, монах поднял вторую к его глазам. Так пёс показывает больное место, чтобы люди пожалели и как-нибудь утишили боль. — Кто научил, пытали, а что я скажу? Никто, как один Господь, больше мне им сказать нечего…
— Вы были в тюрьме? — Эральд показал Сэдрику глазами, и Сэдрик подал аптечку. Эральд вытащил бутылочку с перекисью, чтобы хоть как-то продезинфицировать изувеченные пальцы монаха. Тот не сопротивлялся; его взгляд сделался не только благоговейным, но и растроганным.
— Государь, радость наша, в темнице, так и было — да вот нет во мне ни одной косточки, чтоб не болела, а только всё это тлен, да и тело-то — тщета, да и пусть его черви съедят, я о душе радею, а душа просит, чтобы ты скорее ушёл отсюда, лучик Божий…
— А почему ваша душа этого просит, мессир Валиен?
— Так ведь канцлер демона, бешеный пёс, чает сюда послать солдат, чтоб в подземелье запереть тебя, — проникновенно сказал монах, заглядывая Эральду в глаза. — Ему-то, псу, короля убить — не дрогнула бы рука, но денег надобно, на благость твою надеется да желает греться тобой, как печью в мороз, а ото всех божьих детей закрыть на сотню засовов…
Эральд переглянулся с Сэдриком.
— Знаешь, что, — сказал Сэдрик задумчиво, — а ведь очень похоже на правду…
— Вам удалось бежать, мессир Валиен? — спросил Эральд.
Монах мотнул головой, тряхнув очень грязной чёлкой, распадающейся на сальные сосульки.
— Верь слову, светик небесный, вывел меня из уз проклятый, что демону служит, да просил молить о грешной душе, которой одно прощение — святое слово, — сказал он доверительно. — Он-то, проклятый, и указал, где, и лошадь дал — да и обсказал всё, и молил передать тебе, государь, радость наша, чтоб уходил ты отсюда и от столицы подальше уходил, где демон скоро свадьбу сыграет в осквернённом храме, а все огни погаснут…
Эральд и Сэдрик переглянулись снова.
— Проклятый — это Марбелл? — шепнул Эральд.
— Он, — щёку Сэдрика дёрнула судорога. — Государь, где замешан Марбелл, там не может быть ничего доброго. Ловушка, ложь.
— Марбелл знает, где нас искать, — медленно проговорил Эральд. — Да, мессир Валиен? Так вот, он знает, где нас искать, предупреждает об опасности и не хочет видеть нас в столице… А демон, то есть, Алвин, скоро сыграет свадьбу в осквернённом храме… Я всё верно понял, мессир Валиен?
— Всё, светик небесный, всё, государь, всё, как есть…
— Ну, вот мы и решили, что делать, — сказал Эральд, осторожно высвобождая ладонь из рук монаха. — Здесь нам делать нечего, здесь скоро будут стражники или солдаты, люди канцлера. Почему-то я склонен в это верить. Мы пойдём в столицу — тем более, что ты тоже об этом думал.
— Очень опасно, — сказал Сэдрик.
— Не самый опасный путь, — возразил Эральд. — Мне кажется, Марбелл рассчитывает на мессира Валиена, а поэтому в столице нас разыскивать не будут.
— Что делать в столице-то? — спросил Сэдрик.
— Веселиться на королевской свадьбе, — улыбнулся Эральд, вставая.
* * *
Дальше всё пошло очень быстро и началось с того, что старуха, подойдя ближе, взглянула на Эральда и сипло спросила:
— Нешто правда, что припадочный болтает? А вы — того… король?
Вид у неё был полуобморочный. Эральд растерялся.
— Не болтай, тётка, — оборвал Сэдрик. — Не твоего ума дело. Лучше скажи, мужик ведь нужен в хозяйстве?
Старуха оторопело кивнула, потом замотала головой.
— Нечего, — хмыкнул Сэдрик. — Видишь, монах, добрый человек, хоть и припадочный, и пытанный. Пусть у тебя поживёт, а не то его снова загребут и добьют. За это возьмёшь лошадь со сбруей.
Старуха обомлела. У неё был вид бомжа, которому внезапно сообщили, что он выиграл в лотерею миллион.
Валиен, очевидно, слегка пришёл в себя и начал ориентироваться в окружающей обстановке: он заметил и старуху, и очарованно слушавших детей, и Сэдрика. Задержав на Сэдрике осмыслившийся взгляд, Валиен обернулся к Эральду и спросил беспомощно и доверчиво:
— Государь, касатик, а люди-то не лихие? Не выдадут демоновым слугам нас с тобой, а? И здесь проклятая душа, чает ли спасения или напасти?
— Тётушка, — сказал Эральд, — вы не могли бы налить тёплой воды в какую-нибудь миску? Мессиру Валиену нужно отмочить его больные руки. Мессир Валиен, не опасайтесь. Люди здесь добрые и верные, они вас не выдадут, но и вы их не выдайте. Мы с Сэдриком уйдём, а вы помогите вдове и сиротам. Видимо, самым разумным будет продать коня, чтобы они могли дожить до весны, правда? Мне кажется, конь дорогой…
— Конь-то дорогой, — пробормотала старуха. — А вы-то, значит, верно… Ох, ты, Господи, Творец наш… руки-то, дар-то королевский… Ренну-то… с себя последнее… Вы, значит, будете Эральд… ваше прекрасное величество, как же… страсти-то какие…
— Не надо об этом, — сказал Эральд. — Просто не надо. Потому что могут начать спрашивать — а вы не отвечайте.
— Не знаю ничего, — шепнула старуха, бледнея. — Не знаю, не ведаю, не было никого. Но верхами-то, может, и быстрее будет, а?
— Нет, — сказал Эральд. — Мы пойдём пешком. Смотрите: отмочите мессиру Валиену руки, снова смажете раны вот этим. Штуковину эту, таблетку — вот, кладу — бросите в воду, как я вчера, и дадите ему выпить, когда растворится. Оставляю ещё одну, для Ренны, на всякий случай. Вы запоминаете, тётушка?
Ренна издала какой-то звук, вроде отрицательного возгласа.
— Не спорьте, пожалуйста, — сказал Эральд.
В дверь постучались. Все замерли.
— Соседка! — окликнул из-за двери низкий женский голос. — Будто и приехал к тебе кто-то…
— Приехали, приехали, — поспешно отозвалась старуха. — Гостинцев привезли, позже заходи, кума. Недосуг мне сейчас-то…
— Хорошо, — сказал Эральд. — Хорошо, но надо идти. А то сейчас тут вся деревня соберётся, смотреть на коня, на мессира Валиена и на обёртку от шоколадки. Мессир Валиен, вы запомнили всё?
— Всё, государь, светик небесный, — закивал монах, и его глаза явственно увлажнились. — Сподобил Господь тебя увидать, уж не увижу больше, где мне до райских палат, а тебе-то отныне и довеку — сиять там, где и надлежит светилу…
Сэдрик сунул в рюкзак изрядно опустевшую аптечку. Эральд жестом подозвал старуху и шепнул:
— Тётушка, если Валиен начнёт нести всю эту ахинею про государя и свет небесный при посторонних, вы ведь знаете, что сказать?
— Истинно, — шепнула старуха в ответ. — Племянник это мой, монах-расстрига, пытанный, ума лишился, заговаривается.
— Пойдём, — сказал Эральд Сэдрику, и тот с готовностью вышел за дверь. — Спасибо вам, мессир Валиен, — сказал Эральд. — И вам, тётушка. Прощайте, Ренна, выздоравливайте. Счастливо, дети.
Мона подбежала, порывисто обняла на уровне колен, отпустила, страшно смутилась и спряталась за печь. Старуха вытерла глаза грязным рукавом. Монах всхлипнул и что-то пробормотал. Эральд торопливо вышел вслед за Сэдриком.
Мягкий, сырой, оттепельный день моросил водяной пылью. Мир был сер, мутен и тосклив, как чёрно-белая фотография в старой газете. Уцелевшие жители деревни проснулись, услышали лошадь, и, предчувствуя новости, выбрались из изб якобы заниматься домашними делами во дворах; истощённые и бледные, одетые в фантастические обноски, они нисколько не напоминали Эральду средневековых крестьян из учебника. Скорее, эти человеческие тени выглядели тенями недавних земных войн.
Ад — межмировое понятие, подумал Эральд. Ад стирает разницу между местами и временами. Если на какую-то местность вдруг пало такое проклятие, её население, видимо, проваливается в тёмное и голодное безвременье — и не важно, используют ли в этой местности антибиотики и расщепляют ли атом.
А Святая Земля не похожа на средневековую страну из хрестоматий, хоть убей.
Эральд шёл по деревне, чувствовал на себе сосредоточенные взгляды, но у него не было ощущения, что поселяне готовы облизать его, как мороженое. Они что-то чувствовали — безусловно, но и в них чувствовалась неожиданная сдержанность, которой Эральду так не хватало в другое время и в другом мире…
