Ездили на могилку к П.Л., пробыли долго, прибирались, потом сидели и вспоминали, то есть вспоминала сестра, а я слушала. Какой же скучной представляется мне моя жизнь, в сравнении с жизнью сестры! Но я бы столько не вынесла. Не смогла бы.
10.04.1962
– Je pense à toi… Je tiens à toi… Tu me manques… J'aime…[114]
Девушка, встреченная нами на бульваре, прижимала к груди раскрытую книгу и повторяла вслух французские фразы. Со стороны это выглядело так, будто она объясняется в любви своему учебнику. Меня больше всего поразил прекрасный парижский выговор, чистейшей воды. Такую французскую речь хотелось слушать, как музыку. Я соскучилась по французской речи, по Парижу, по круассанам с rue Monge, по настоящему горячему шоколаду… Здешнее какао вызывает во мне отвращение. J'aime…
12.04.1962
Год назад человек впервые полетел в космос. Даже я, с моей памятью, не забыла об этом. Зачем писать во всех газетах? Лучше бы публиковали побольше театральных рецензий. Бывают дни, когда вся здешняя пресса становится одинаково скучной.
15.04.1962
– Между актером и создаваемыми им образами всегда лежит пропасть, – убежденно говорит сестра. – Только бездари играют самих себя. А что им остается делать, ведь они больше никого не смогут сыграть. Однажды я услышала от Завадского: «Будьте собой!» Дело было на репетиции. Я села, закурила и сказала: «Вот, я стала собой. Что дальше?» Он так и не нашелся, что мне ответить. Я докурила и снова вошла в образ. Быть собой проще простого, потому что для этого не нужно прилагать никаких усилий. Зачем тогда учиться? Чему тогда учиться?
– Но мне всегда казалось, что игра актера должна быть естественной… – говорю я.
– Игра! – восклицает сестра. – Именно что игра! Надо говорить не «будьте собой», а «играйте естественно»! В этом же вся суть! Зрители не должны видеть актера, они должны видеть образ, которы он создает! Знаешь, что такое идеальный актер? Это кукла без лица, раньше у крестьянских детей были такие тряпичные куклы. Режиссеры должны требовать от актеров, чтобы те никогда не смели быть собой!
– Тебе надо преподавать! – убежденно говорю я. – Почему ты не преподаешь?
– Могла бы, но не хочу, – отвечает сестра. – Не тот у меня характер, да и лишнего идиотизма не хочу. Хватит с меня и театрального. Ты думаешь, что преподавать так просто? Спроси у Ирины, сколько условностей окружает этот процесс, и поймешь, почему я не хочу преподавать.
17.04.1962
Побывала с Ниной в театре Сатиры. Смотрели «Дамоклов меч». Спектакль посоветовала Нина, сказала, что это один из лучших. Я настроилась на трагикомедию в древнегреческом духе (Дамокл, Дионисий, Сиракузы), а попала на какой-то политический фарс на тему атомной бомбы. Впечатление одно – голова идет кругом и никакого удовольствия. Много действующих лиц, все не говорят, а кричат, не ходят, а бегают и пр. Похоже на prise de la Bastille в уличном балагане. Балаган – вот точное слово, характеризующее этот театр. Не исключаю, что сатирический театр таким и должен быть, но явственно понимаю, что сестре моей здесь делать нечего. Понимаю ее тайный расчет, о котором она умолчала – в таком скопище молодежи все возрастные роли преимущественно доставались бы ей. Изрядно насмешила женщина, сидевшая справа от меня. Когда на сцене произнесли слово «аборт», она громко икнула от неожиданности и возмущенно сказала своему спутнику: «Какой ужас!» Не понимаю, что такого в этом слове, тем более, что оно было сказано к месту. В этом отношении здесь все немного puritains[115]. Я поделилась своими впечатлениями с сестрой, та сказала, что я не понимаю здешних conjonctures[116] и что турецкий драматург Хикмет, который написал эту пьесу, сейчас в большой моде. Оказывается, что в театре Моссовета сестра играла старуху в одной из его пьес, рассказывающих про Турцию. Сестра исключительно дотошно вживается в роль. Готовясь играть турецкую старуху, она не могла не познакомиться с турецким языком и, кроме обычных «йигюнлер»[117] и «чок тешекюр»[118], выучила несколько витиеватых бранных фраз и песенку с заунывным припевом «Най-най аман-аман» (если закрыть глаза, то кажется, что поет настоящая турчанка).
– Пусть так, – сказала я. – Пусть этот Хикмет здесь свет в каждом окошке и в каждой булочке изюм, но этот театр не для тебя!
Хотела добавить, что Ниночка тоже так считает, но испугалась, что мне попадет за то, что я распустила язык. Но я на самом деле его не распускала, просто сказала Н., что не смогла бы представить сестру на этой сцене. Сказала будто невзначай, пришла в голову мысль, я и сказала. «И речи быть не может!» – не раздумывая, ответила мне Н., несмотря на то, что обычно ей несвойственна подобная категоричность.
– Это я уже поняла, – сказала сестра. – Значит, не судьба. Надо идти туда, куда зовут.
К тому же Н. рассказала мне, что у главного режиссера театра Сатиры весьма крутой нрав и он неукротим в своем гневе. С таким человеком моя сестра никогда не сработается. В лучшем случае они расстанутся, в худшем – поубивают друг друга. В Таганроге был такой случай – актер какой-то заезжей антрепризы во время репетиции ударил режиссера по голове графином, да так сильно, что убил на месте. Это случилось за два или три месяца до того, как сестра заявила отцу, что хочет стать актрисой. «Знаю я этих актеров! – кричал отец. – Бездельники! Развратники! Убийцы! Разве это компания для моей дочери?!»
19.04.1962
Не успели мы начать отмечать Песах, как сестре позвонили из театра и долго уговаривали ее согласиться на замену заболевшей актрисы в каком-то спектакле. Сестра отказывалась, и так и не уступила.
– Это не тот случай, чтобы соглашаться, – сказала она. – Я выйду за нее несколько раз по просьбе режиссера, а она потом станет всем жаловаться, что «старуха Раневская», так она меня называет, воспользовалась ее болезнью, чтобы посягнуть на ее роль. Было бы на что посягать! Тоже мне роль домработницы – три слезинки, две сопли! Я не хочу, чтобы меня ославили из-за этого «Трехминутного разговора»! Проще отказаться.
22.04.1962
Вчера умерла актриса Людмила Фетисова из театра Армии. Скоропостижно. Я ее не знаю, но это известие сильно расстроило сестру.
– Такая молодая! – сокрушается сестра. – Тридцать шесть – это разве возраст?! А какая талантливая была актриса! И какой человек! Это же такая редкость, чтобы талант уживался с человечностью! Она была как ангел, никакая грязь к ней не липла! Настоящая театральная актриса, в кино принципиально не снималась, не хотела. А могла играть всех и все – кавалерист-девицу, фабричную девчонку, аристократку, интриганку… Покойный Алексей Дмитриевич был в восторге от ее игры! Как же рано уходят лучшие люди… Последняя роль ее была в пьесе нашего Рубинштейна, который Штейн. Я собиралась посмотреть, да все откладывала. Вот и дооткладывалась…
