Нет, Питер, если знать его, не был холодным, но ведь и я была обманута его сдержанностью и меня обманула это его невозмутимое спокойствие.
— А как ты собираешься приспособиться к этой жизни? — спросил Тим. — Тебе не понравится здесь, Мела, кругом одни снобы. Они не похожи на нас, эти люди, они увязли в своей чопорности и настолько убеждены в собственном превосходстве, что порой пытаешься понять, а что в них, собственно, человеческого.
— Откуда ты знаешь все это? — удивилась я. — Ты ведь в Англии совсем недолго пробыл.
— Ну нет, я вижу их насквозь, — уверенно ответил Тим. — Ты же знаешь, я всегда к ним так относился. Твоя мать, конечно, дело другое; но ведь и ты находила их такими же скучными.
— Помню, — ответила я, — но сейчас мы находимся на их земле. Подожди говорить, пока не увидишь Лондон! Когда увидишь, как они мужественно держатся во время бомбардировок — ими можно только восхищаться! Да и со многими из них очень легко и просто общаться.
— Умолкни! Хватит о них! — вдруг довольно резко перебил меня Тим. — Я ревную тебя, Мела, ревную к тому, что ты находишься здесь, ревную к твоему англичанину-мужу, ревную к тому, что ты принадлежишь другому, а не мне!
— Ах вот оно что, — проговорила я со вздохом. — Увы, ни твоя ревность, ни любые слова не изменят того положения, в котором мы оказались.
— Но ведь должен найтись какой-нибудь выход.
— Какой?
— Ну, не знаю. Наверно, если бы не война, мы с тобой могли бы бежать. Сейчас побег невозможен — меня поймают и расстреляют как дезертира.
— Ну и что же ты предлагаешь?
— Что-нибудь придумаем, — успокоил меня Тим. — В Лондоне мы сможем, я полагаю, встречаться.
— A если нет?
— Черт побери, все должно как-то устроиться! Не волнуйся, Мела, все будет хорошо, потому что просто не может быть иначе.
Я не могла не улыбнуться легкомысленным рассуждениям Тима. Он всегда был таким: верил, что все сложится само собой и самым удобным образом; что все неприятности, если их убрать подальше, каким-то образом перестанут существовать. Тим всегда готов был верить в то, что все сложится к лучшему в лучшем из миров. Он не мог быть несчастным, расстроенным или жалким дольше нескольких минут.
При всей убедительности его рассказа я не могла не заметить в нем временной пробел. Примерно неделя разделяла тот день, когда он понял, что Одри Герман ему безразлична, и дату прихода моей телеграммы. Он вполне мог успеть написать мне письмо, прислать хотя бы слово ободрения и надежды. Потом, он пробыл в Англии два или три дня, прежде чем собрался написать мне. Если бы он написал мне на борту пересекавшего Атлантику корабля и отправил письмо сразу, как только сошел на берег, я могла бы получить его до того, как вышла за Питера. Впрочем, что теперь думать о том, что могло бы быть; нам надо было найти какое-то решение на будущее.
Я посмотрела на Тима, и сердце мое кольнуло: такой он был молодой, энергичный, привлекательный. Я вдруг почувствовала себя гораздо старше, чем он. Похоже было, что все переживания и горести последнего месяца состарили меня, в то время как Тим остался прежним, столь же очаровательным и — хотя мне было горько признавать это — столь же безответственным.
Теперь, обратившись взглядом в прошлое, я видела, что практические вопросы всегда ложились на мои плечи; я планировала будущую свадьбу, наш будущий дом, все, чем мы собирались заняться. Тим жил текущим мгновением, радостью быть со мной, желая также бодро идти по жизни дальше. Вот и теперь найти выход из положения должна была я. Ясно, что от Тима помощи будет немного, если будет вообще. И все же я спросила себя, что я могу сделать? Я вышла замуж за Питера и, во всяком случае, в данный момент не могла его подвести. Потом, как справедливо сказал Тим, даже если бы я захотела убежать с ним, это было бы невозможно.
— Тим, — проговорила я, — а ведь на самом деле нам следовало бы с тобой поступить согласно требованиям чести — мы не должны больше встречаться друг с другом.
Тим ухмыльнулся.
— Звучит неплохо, но не сомневаюсь в том, что ты не станешь выполнять подобное требование.
— Мне придется его выполнять, — сказала я жестким тоном.
— Есть много такого, Мела, что мы должны бы делать, а не делаем, и наша история тому примером. Не надо этого ложного благородства, Мела, оно не идет тебе. К тому же мы любим друг друга. И никаким требованиям этого факта не отменить.
— И меня ничто не заставит разорвать свой брак с этим человеком, — ответила я резким тоном.
— К черту его! Я до сих пор не могу понять, каким образом могла ты сделать такую глупость, Мела.
— Как бы то ни было, — устало промолвила я, — обсуждать это теперь бесполезно. Я, пожалуй, отправлюсь спать — уже очень поздно.
В ответ Тим раскрыл свои объятия и привлек меня к себе.
— Не уходи! Мы проговорили все это время, но я не успел рассказать тебе, как мне не хватало тебя, как я хотел поскорее обнять и поцеловать тебя.
— Не говори мне сейчас об этом.
В словах моих на самом деле не было искренности — одно прикосновение Тима сделало меня безвольной и податливой — моя голова припала к его плечу. Меня всегда волновало прикосновение его теплой щеки, крепких и сильных, обхвативших меня рук.
— Ах, Тим! — прошептала я. — Если бы только мы могли пустить стрелки часов назад — чтобы не было войны, а были только мы с тобой, радостные и счастливые как всегда.
— Помнишь, как мы ходили на танцы в «Норманди-Руф»? Веселые были вечера, правда? Интересно, кого бы мы могли встретить там этим вечером? Не так уж много наших, я думаю.
— А в Виннипеге ты думал о нашем будущем маленьком доме, — спросила я, — или ты планировал создать будущий дом с Одри?
— O, она никогда не заговаривала о подобных вещах. Хорошая, веселая такая девчонка, мы с ней все время смеялись. Иногда разговорчики ее могли показаться несколько рискованными — не очень приличными для деревенской швейки, — но вообще-то она была и в самом деле отличной девчонкой. Она понравилась бы тебе, Мела.
— Не сомневаюсь, — едко сказала я.
Усмехнувшись, Тим покрепче обнял меня.
— Мне нравится, когда ты меня ревнуешь.
— Я не ревную, во всяком случае сейчас. Эта отличная девчонка причинила мне самое большое зло. Самое лучшее, что мы оба можем сделать, — это забыть о ней.
— Но обо мне-то ты не забыла?
— Ты же знаешь, что нет и вряд ли смогу. O, Тим, дорогой мой, это какой-то ад, но я люблю тебя.
— O милая!
Он начал целовать меня, и хотя мне казалось, что большего восторга я еще никогда не испытывала, под ним таились раздор, несчастье, боль, которую ничто не могло утишить или облегчить. Наконец, я отстранилась от Тима, и глаза мои наполнились слезами.
