жестоко разгневался на такое дерзновенное отношение к его невесте и обещался нещадно наказать святителей. Гермоген неожиданно оказался лишён своей митрополии. И Отрепьев настоял на своём, чтобы Марина была только миропомазана, имея в виду ввести этим в обман и русских, и поляков. Русские принимали миропомазание за свидетельство перехода её в православие, а поляки смотрели на него, как на одну из частей коронации, нисколько не затрагивавшую веры Марины. Таким образом одно и то же священнодействие могло быть принято одними за помазание на царство, а другими за отречение от католической веры. Но ни Марина, ни Самозванец вовсе не желали покидать католическую веру, оставались неизменно верными папскому престолу и лишь старались ввести в обман простодушных русских людей своими притворными и кощунственными действиями. Дело в этом отношении дошло до того, что заранее составлен был церемониал торжества и в нём было сказано о причащении Марины из рук патриарха. Этим имелось в виду окончательно сбить с толку русских людей: никто не мог заподозрить обмана в действиях патриарха, самые недоверчивые люди должны были поверить очевидности и могли думать, что их будущая государыня будет придерживаться православной веры.
В ночь с шестого на седьмое мая 1606 года, при свете факелов, между рядами придворных алебардщиков и стрельцов, Марина переехала из Вознесенского монастыря в новый царский дворец. Бракосочетание и коронование должны были совершиться восьмого мая. И это было сделано вопреки обычаям православной церкви, так как это число приходилось накануне Николина дня и в четверг, когда молодоженов вовсе не венчают.
В четверг восьмого мая с раннего утра Москву огласил колокольный звон. Народ в несметном количестве высыпал на улицу и на площади, стрельцы заняли свои места в Кремле, именитые люди и польские гости собрались в Грановитой палате. Здесь протопоп Феодор обручил царственную чету.
Из Грановитой палаты новобрачные во главе торжественной процессии прошествовали в Успенский собор. Эта великая православная святыня, недоступная ни для одного иноверца, на этот раз широко раскрыла свои двери для толп поляков и католиков, к великому смятению православных, которых, за исключением ближайшей свиты, и совсем не впустили в собор, якобы во избежание тесноты. Навстречу молодым, одетым в роскошный русский наряд, из собора вышел патриарх Игнатий, окружённый епископами. Самозванец и Марина взошли на возвышенный помост, где были приготовлены три сидения: среднее, самое высокое и украшенное, служило троном для жениха, по левую сторону для невесты, а по правую, наименее высокое, для патриарха. Придерживаясь старого обычая, патриарх помазал Марину миром, возложил на голову её царскую корону, а на плечи бармы. После того все трое сели, а бояре и свита подходили к Марине, чтобы поздравить ее и поцеловать ее руку. Началась литургия. Но в положенное время Самозванец и Марина не выказали желания причаститься святых Таин из рук православного патриарха, и это тут же было замечено.
В глазах сведущих русских людей творилось неслыханное! Лже-царь кощунственно обманывал православных, не принимая их таинства и святыни, а лже-царица открыто оставалась полькой и католичкой! Теперь даже самое точное соблюдение всех прочих народных обычаев не могло искупить дерзость самозванной четы и уничтожить тягостное впечатление, произведённое на присутствовавших русских, так как всё остальное было мелочью перед издевательством над высочайшей святыней Православия.
По окончании литургии протопоп Феодор совершил венчание, за которым сосуд, из которого молодым дали испить вина, был брошен на землю и растоптан.
Новобрачные в той же великолепной процессии воротились во дворец. В дверях посаженный отец осыпал их золотыми монетами. В толпу, затем, начали бросать золотые и серебряные монеты, и ловля их произвела большое движение в народе и даже драку.
День, в который были попраны самые священнейшие русские народные верования, близился уже к концу. Торжественные обряды православной церкви длились так долго, час был уже столь поздний, что пришлось отложить брачный пир до следующего дня и ограничиться только угощением молодых.
На свадьбе посаженным отцом и матерью были князь Федор Иванович Мстиславский и его жена; тысяцким был князь Василий Шуйский, а дружками его брат князь Димитрий, двое Нагих и пан Тарло; свахами были их жёны. И это участие в свадебных должностях поляков было новостью, поразившей москвичей.
Свадебный пир состоялся в пятницу, день постный. И многие поляки были смущены этим, а православный народ с грустью молчаливо покачивал головою, не ожидая ничего хорошего от этого праздника.
Даже пир не прошёл гладко. Когда дьяк Грамотин явился к польским посланникам с приглашением, то они, ссылаясь на то, что Власьев во время бракосочетания Марины в Кракове сидел за королевским столом, потребовали себе места за царским столом. К ним послан был Афанасий Власьев. Завязался продолжительный и упорный спор, ни к чему не приведший: посланники отказались от участия в пиршестве после того, как Власьев заявил им:
— А наш цесарь выше всех христианских монархов; у него каждый поп папа.
Обед прошёл довольно чинно, если не считать, что во время застолья играла польская музыка, чего не мог одобрить набожный русский народ. Но настоящее веселье началось лишь по уходе русских из дворца, когда Самозванец остался с одними поляками. Снова раздались звуки музыки, чаши наполнились вином, языки развязались. Непринуждённые речи выпившего Отрепьева коробили уже поляков: он то выхвалял себя и своё могущество, то пробовал своё остроумие над ксёндзами и папой, то грозил роптавшим на него боярам.
— Эх, не боишься ты ни черта, ни ксендзов, ни самого папу римского, Григорий! Побойся хоть Бога, не испытывай Его терпение, — предостерегающе шепнул Басманов своему разошедшемуся другу. — Особенно остерегайся бояр. Они свалили Годуновых, свалят и тебя!
— Если бы Господь Бог не благоволил мне стал бы я тем, кем являюсь теперь, брат Петр! — засмеялся в ответ Отрепьев с самоуверенностью ребенка, убежденного в том, что все его прихоти и желания должны непременно исполняться. — Дай срок, я разгоню всех бояр толстопузых, пусть не мешают жить добрым людям.
Вечер продолжился оживлёнными танцами. Под сводами «польских хором» кремлевского дворца раздались торжественные звуки полонеза. Под ликующую музыку Лжедмитрий, ведя под руку Марину возглавил длинный ряд танцующих польских дворян.
Во время танца Марина не отрывала своего взгляда от молодого мужа. Она согласилась на брак с Лжедмитрием не любя его, но приезд в Москву произвел заметную перемену в ее чувствах. Горевший в нем сердечный огонь захватил ее, растопил лед ее сердца, а сказочное исполнение всех ее желаний заставило посмотреть на нескладного соискателя ее руки другими глазами. Нелепый до уродливости юноша вдруг показался
