У дверей коллежа доктор вышел из фиакра и знаком приказал Бийо следовать за ним.
Питу из скромности остался сидеть в фиакре.
Себастьена еще не отпустили из лазарета: услышав о приезде доктора Жильбера, ректор самолично провел гостя к сыну.
Хотя Бийо не отличался особой наблюдательностью, но, зная характеры отца и сына, внимательно следил за их встречей.
Насколько слаб, раздражителен, нервен был Себастьен, когда им владело отчаяние, настолько спокойным и сдержанным он показал себя в радости.
Увидев отца, он побледнел и поначалу не мог выговорить ни слова. Губы его дрожали.
Затем он бросился Жильберу на шею, вскрикнув от радости так, как вскрикивают от боли, и долго молча сжимал его в объятиях.
Доктор ответил на это безмолвное объятие, также не произнеся ни слова, а потом долго глядел на сына с улыбкой, в которой было больше печали, чем радости.
Человек более проницательный, чем Бийо, сказал бы себе, что в прошлом у этого мужчины и этого мальчика – либо несчастье, либо преступление С Бийо Себастьен держался более непринужденно. Вначале он не видел никого, кроме отца, но затем заметил добряка-фермера, подбежал к нему и обнял за шею со словами;
– Вы молодец, господин Бийо, вы сдержали слово, и я вам благодарен.
– Что и говорить, господин Себастьен, это было нелегко, – отвечал Бийо. – Вашего отца так здорово закупорили, что нам пришлось на славу потрудиться, прежде чем мы до него добрались.
– Себастьен, – спросил доктор с тревогой, – вы себя хорошо чувствуете?
– Да, отец, – отвечал юноша, – я здоров, хотя меня и держат в лазарете. Жильбер улыбнулся.
– Я знаю, почему вы сюда попали, – сказал он. Юноша улыбнулся в свой черед.
– Вы ни в чем не нуждаетесь? – продолжал расспросы доктор.
– Благодаря вам ни в чем.
– В таком случае, друг мой, я повторю вам то, что говорил всегда: трудитесь. Это мой единственный наказ.
– Хорошо, отец.
– Я знаю, что для вас это слово не пустой и однообразный звук; в противном случае я не твердил бы его вам.
– Отец, не мне давать вам отчет, – сказал Себастьен, – спросите лучше господина Берардье, нашего превосходного ректора.
Доктор обернулся к г-ну Берардье, но тот знаком показал ему, что хотел бы поговорить с ним наедине.
– Подождите минутку, Себастьен, – сказал доктор и подошел к аббату Берардье.
Тем временем Себастьен с волнением спросил у Бийо:
– Сударь, все ли благополучно с Питу? Бедняги нет с вами.
– Он ждет у ворот, в фиакре.
– Отец, – попросил Себастьен, – позвольте господину Бийо привести сюда Питу; мне очень хочется его увидеть.
Жильбер кивнул, и Бийо вышел.
– Что вы хотели мне сказать? – спросил Жильбер у аббата Берардье.
– Я хотел сказать, сударь, что вашему сыну следует рекомендовать не труд, а отдых.
– Отчего же, господин аббат?
– Дело в том, что он – превосходный отрок, и все у нас любят его, как сына или брата, но… Аббат запнулся.
– Но что? – спросил встревоженный отец.
– Но если он не будет соблюдать осторожность, он может погибнуть.
– Отчего?
– От труда, который вы ему предписываете.
– От труда?
– Да, сударь, от труда. Если бы вы видели, как он сидит за партой, скрестив руки, уткнувшись в словарь, глядя в одну точку…
– Думая или грезя? – спросил Жильбер.
– Думая, сударь, подыскивая самое точное выражение, вспоминая старинный оборот, форму греческого или латинского слова; он проводит в этих раздумьях целые часы, да, впрочем, поглядите на него хоть теперь…
В самом деле, хотя отец отошел от Себастьена всего пять минут назад, а Бийо только что закрыл за собой дверь, юноша уже впал в задумчивость, близкую к экстазу.
– Часто это с ним случается? – спросил Жильбер с тревогой.
– Сударь, я склонен полагать, что это его обычное состояние. Посмотрите сами: он что-то ищет.
– Вы правы, сударь; впредь, если вы застанете его погруженным в такие поиски, прошу вас: развлеките его.
– Мне будет жаль это делать, ибо его письменные работы, должен вам заметить, когда-нибудь составят славу коллежа Людовика Великого. Предсказываю вам, что через три года ваш сын будет первым по всем предметам.
– Осторожнее, – возразил доктор, – эта сосредоточенность – проявление скорее слабости, нежели силы, симптом болезни, а не здоровья. Вы правы, господин аббат, этому ребенку не следует рекомендовать много трудиться или во всяком случае нужно научить его отличать труд от грез.
– Сударь, уверяю вас, что он трудится.
– Когда впадает в подобное состояние?
– Да, не случайно ведь он заканчивает все задания раньше других. Видите, как шевелятся его губы? Он повторяет урок.
– Так вот, когда он будет повторять урок таким образом, господин Берардье, развлеките его; урока он не забудет, зато станет себя лучше чувствовать.
– Вы думаете?
– Я уверен.
– Что ж! – ответил аббат. – Вам виднее, ведь вы, по мнению господ де Кондорсе и Кабаниса, – один из самых ученых людей нашего времени.
– Только, – предупредил Жильбер, – когда вы будете отвлекать его от грез, действуйте осторожно, говорите вначале тихо и лишь затем постепенно повышайте голос.
– Почему?
– Потому что тогда он будет возвращаться в мир, который только что покинул, постепенно.
Аббат взглянул на доктора с удивлением. Он был близок к тому, чтобы счесть его безумцем.
– Постойте, – сказал Жильбер, – сейчас вы убедитесь, что я говорю правду.
В эту минуту в комнату вошли Бийо и Питу. Питу с порога бросился к юному Жильберу.
– Ты хотел меня видеть, Себастьен? – спросил Питу, беря юношу за руку. – Спасибо тебе, ты так добр.
И он коснулся своими неуклюжими губами матового лба мальчика.
– Смотрите, – сказал Жильбер, схватив аббата за руку. В самом деле, Себастьен, внезапно отлученный сердечным поцелуем Питу от своих грез, покачнулся; лицо его из матового сделалось мертвенно бледным, голова поникла, словно шея уже не могла ее удержать, из груди вырвался горестный вздох. Прошло несколько секунд, затем на щеках юноши заиграл яркий румянец. Он покачал головой и улыбнулся.
– Ах, это ты, Питу, – сказал он. – Да, правда, я хотел тебя видеть.
Внимательно оглядев Питу, Себастьен спросил:
– Так ты сражался?
– Да, и очень храбро, – ответил Бийо.
– Отчего вы не взяли меня с собой? – сказал юноша с упреком. – Я бы тоже сражался, я бы хоть что-нибудь сделал для отца.
– Себастьен, – ответил на это Жильбер, подходя к сыну и прижимая его голову к своей груди, – ты сделаешь для отца гораздо больше, если будешь не сражаться за него, а исполнять его пожелания, если станешь образованным человеком, прославленным ученым.
– Как вы, отец? – спросил юноша с гордостью. – О, это моя мечта.
– Себастьен, – сказал доктор, – теперь, когда ты обнял и поблагодарил наших добрых друзей Бийо и Питу, мы могли бы погулять с тобой вдвоем по саду и поговорить.
– С радостью, отец. Я всего два или три раза в жизни оставался с вами наедине и помню наши разговоры так ясно, как будто все это было вчера.
– Вы позволите, господин аббат? – спросил Жильбер.
– Какие могут быть сомнения?
– Бийо, Питу, друзья мои, вы, наверное, голодны?
– Черт возьми, еще бы! – сказал Бийо. – Я не ел с утра, да и Питу, я думаю, не откажется перекусить.
– Я, конечно, умял не меньше буханки хлеба и два или три здоровых куска колбасы после того, как нас вытащили из воды, но после купания просыпается такой аппетит!..
– Ну, так ступайте в столовую, – сказал аббат Берардье, – вас накормят обедом.
– Да как же… – начал было Питу.
– Полно, не тушуйтесь, вас примут как дорогих гостей. К тому же, дорогой мой господин Питу, вы, кажется, нуждаетесь не только в трапезе?
Питу бросил на ректора взгляд, исполненный целомудрия.
– Что если бы вам предложили не только обед, но и штаны?
– Я бы согласился, господин аббат, – отвечал Питу.
