в нем соединилась любовь к родной земле и любовь к звездам.
Дроздовича не зря Арсений Лис назвал «мастаком-вандроўнікам». Долгое время Дроздович зарабатывал на жизнь, блуждая от деревни к деревне и беря заказы на расписные коврики в стиле Алены Киш. Коврики, кстати, напоминают средневековые миниатюры — их символику можно долго разгадывать... Еще для заработка художник вырезал из дерева необыкновенные трости, которые у него покупал Виленский белорусский музей.
В годы Первой мировой войны Дроздович служил в царской армии. После революции оказался в Минске, но, узнав, что тяжело заболела мать, вернулся домой... И оказался в Западной Белоруссии. Что ж, говорят, это и к лучшему: во время репрессий чудаковатый художник, патриот, рисовавший «Погоню», стал бы выгодной мишенью для охотников на «нацдемов».
Довелось Язепу Нарцизовичу и преподавать в гимназиях — в Вильно, Радошковичах, Минске...
Умер Дроздович в 1954 году, забытый всеми, в сельской больнице от рака. Ни родных, ни друзей... На вопрос, почему он не создал семью, краевед Михась Козловский ответил так: «Мне известно о двух случаях, когда он пытался завести серьезные отношения. Один раз в конце 1920-х. Ему было в то время под сорок, преподавал в Виленской белорусской гимназии рисование. Влюбился в свою ученицу Женю Козловскую. Может, ни Женя, ни ее мать и не были бы против — на разницу в возрасте в то время не обращали внимания, а Дроздович был видным мужчиной, статным, красивым. Но материальное положение его было таково, что мать Жени испугалась: как сможет содержать жену? И отказала. От той истории остался портрет Жени Козловской, в берете с эмблемой гимназии. Портрет, как мне известно, находится у Арсения Лиса, основного исследователя жизни и творчества художника. Второй роковой случай был в 1925 году, когда Дроздович работал учителем рисования в Радошковичской белорусской гимназии имени Франциска Скорины. Там он создал первый в истории белорусского изобразительного искусства портрет Скорины. Польские власти закрыли гимназию в конце 1928 года, но Дроздович уволился еще раньше, в 1926-м. Почему? В то время в Радошковичах жила необычайно красивая женщина Вера Андреевна Снитка. Она была женой Бронислава Тарашкевича, автора первой белорусской грамматики и руководителя Белорусской крестьянско-рабочей громады, самой массовой партии во всей Западной Европе, в которой насчитывалось около 120 тысяч человек. Вера Андреевна была выпускницей последнего, 1918 года, выпуска Института благородных девиц в Смольном. Я застал ее еще живой, она умерла под сто лет. Так вот, Язеп Дроздович без памяти влюбился в Веру Андреевну. Хотя та была замужем за его другом и имела сына Радослава. Все ухаживания она категорически отвергала. Дроздович был по-своему мстителен, он нарисовал на ее мужа злой шарж: Бронислав Тарашкевич галопирует на коне, сидя лицом к хвосту. А у Тарашкевича тогда в Западной Белоруссии — пик популярности, его называли белорусским Ганди... И тут такой шарж! Вера Андреевна обратилась к своему дяде, основателю Радошковичской гимназии Александру Власову, сенатору польского сейма, одному из первых редакторов газеты «Наша Ніва», с жалобой. Власов попросил Дроздовича уехать. Существует и вторая версия этой истории. Дроздович влюбился в Веру Андреевну, когда та была еще студенткой Виленского университета. Но она отдала предпочтение Брониславу Тарашкевичу. Шарж тоже фигурирует, но на нем оба героя: Вера Снитка, наследница богатой семьи, в виде крупной дамы и Тарашкевич возле нее — беспомощный карлик».
Тема «Дроздович и Космос» весьма богата. Ведь художник не умозрительно описывал просторы Вселенной — он уверял, что видит их во время своих «самнамбулічных тэлевізій». В его дневниках то и дело встречаешь подобные фрагменты:
Кароткабеглыя запісы таго, што бачыў, аглядаў у сваім духовым падарожжы на ветаховым астральным акрайцу Месяца з 20-га на 21 грудня (з чацвярга на пятніцу) па новому стылю перад сном, познім вечарам у в. Летніках пры месяцовым з вакон святле:
...Тускласветная папялятая ноч. Ляту і аглядаю з вышыні птушынага палёту.
Пада мной рассцілаецца шырачэзная голая ад усялякай расліннасці бледна-пясочнага колеру раўніна.
2. Ляту далей. У напрамку бледна-тусклага земнасвету з юга-ўсходу на севера-захад. На бледна-пясочным фоне раўніны час ад часу праяўляюцца ўсё гусцей і буйней малапрыкметныя, цьмяныя чорныя акруглястыя пункты, прыпамінаючы нашыя скуднарастучыя кусцікі ядлаўцу.
Когда Максим Танк встретился с Язепом Дроздовичем, то оставил запись в своих «Лістках календара» о чудаке, который видит звезды «цераз рыльца бутэлькі». Однако, когда недавно брошюру Дроздовича «Нябесныя бегі», изданную мизерным тиражом в 1931 году в Вильно за счет автора, исследователь Юрась Малаш отправил, переведя на русский язык, в Российскую академию наук, пришел ответ, что, если бы эта брошюра получила известность в свое время, сегодня ее автора ставили бы в один ряд с Циолковским.
Кстати, в «Нябесных бегах» Дроздович доказывает, что на Сатурне существует жизнь, подобная земной.
Его Марс и Сатурн удивительно белорусские, домашние, сарматские, изображенные в такой же инситной, наивно-искренней манере, что и здешние пейзажи. Ракета, на которой Дроздович предлагает лететь на освоение других планет, странным образом уподобляется огромным, добротным каретам и бричкам, на которых белорусские шляхтичи отправлялись в путешествия, нагружая их булками и салом. Дроздович с такой же хозяйственной заботой советует грузить на «шматнабойную касьмічную тарпеду», на которой земные туристы полетят на Луну, живых кур и другие припасы.
Белорусу, как известно, свойственна привязанность к родному «куту». Именно к «куту», углу, локальному месту в пространстве, к собственной земле. Бездомные личности, при определенной сакрализации,— Лирник, старцы, паломники — все-таки считались в деревнях маргинальными, подозрительно чужими. Архетип белорусского пространства — это земельный надел для семьи лесника в поэме «Новая зямля» Якуба Коласа, кусок бесплодной почвы, который нужно осушить, в романе «Людзі на балоце» Ивана Мележа, заброшенная усадьба и бедная деревушка возле нее в повести «Дзікае паляванне караля Стаха» Владимира Короткевича. В отличие от русской «шири лесов, полей и рек», от степной горизонтали, так же, как и от польской «вертикали» — причастности к истории, роду, предкам,— типичное белорусское пространство локально, замкнуто, непрочно, так как его могут отобрать. Эта локальность, расплывчатость исторической «вертикали» и пространственной «горизонтали» имеет оборотную сторону — непрочность национального самосознания. Белорус, попавший на чужбину, чаще всего ассимилировался, борясь за свой «кут зямлі», в другом месте. Известно, что белорусская диаспора во всем мире не является сильной, а белорусам свойственно становиться донорами чужих культур, растворяться в них. То, что во вселенной Дроздовича присутствует архетип родного угла, можно подтвердить фактами биографии: его семья, рано лишившись отца-кормильца, арендовала чужую землю, как и семья Константина Мицкевича, и в доме не могли не звучать мечты о собственном наделе. Уникальность
