К концу пятницы десятого «короткая» позиция достигла трёхсот пятидесяти миллионов рублей.
Алексей уже решил, что увеличить позицию уже не успеет. В понедельник тринадцатого («Эта дата ещё хуже, чем пятница тринадцатое», – считал Лёша.) акции незначительно снизились, и позицию удалось увеличить. Зато во вторник рынки продолжили рост, поглощая выставляемые Алексеем на продажу бумаги. В среду, когда он спокойно «пёр» на работу к семи утра, на скорости восемьдесят километров в час в крайнем правом ряду шоссе Энтузиастов, Алексея дважды «подрезали».
Сначала «Хонда CRV» выполняла некий манёвр, которого Лёша так и не понял, и чуть не загнала его в столб. Потом таксующие «Жигули» решили вдруг высадить перед ним пассажира. Алексей ощутил близость опасности.
К закрытию вторника удалось продать «зарепованных» бумаг уже на восемьсот семьдесят миллионов. Все эти дни спекулянты были настроены «по-бычьи» [45] , и никто не заметил равномерных продаж поступавших от «репо» бумаг. Тем не менее, непонятная нервозность на рынке присутствовала. Алексей объяснял это начавшимся обвалом котировок российских государственных евробондов. Акции росли, а бонды почему-то снижались. Кто-то неведомый, видимо по поручению скандинавов, сливал большие объемы этих бумаг. Мысленно он восхитился чёткостью работы «западников». Однако падение цен евробондов прекратилось, и теперь нервничать начал Алексей. Он вообще нервничал. Оба русских фондовых индекса снова поползли вверх. Ни с женой, ни с Ольгой в эти дни Алексей не общался. К этому вечеру Звонарёв терял уже двадцать миллионов, что превышало доходы по спекуляциям казначейства за весь этот год. Всё же Наталье удалось пролонгировать раньше заканчивающиеся «репо» ещё на две недели. «А она была права, замахиваясь сразу на три недели». Теперь большинство сделок оканчивалось в пятницу 31 октября. Служба внутреннего контроля огромную позицию казначейства «проспала». Мог внушить подозрение непривычно большой остаток на корсчёте банка в ЦБ РФ, но руководство наивно полагало, что это клиенты «наслали» денег. «Оля, видимо, уже дома», – Алексей услышал её эсэмэску.
– Что делаешь?
– Рукодельничаю.
– В смысле?
– Пуговицу к рубашке пришиваю.
– Ой, как здорово, холостой ты мой! Приноси – пришью!
– Ну, даже как-то неловко. Как представлю тебя, такую офисную королеву, в макияже, в строгом деловом костюме, вернувшейся с какого-то суперважного совещания. И сидишь с моей рубашкой на коленях, за столом, заваленным работой. И нитку обкусываешь. Ух! He-а, сотрудники не поймут такой демонстрации. Лучше я сам.
– Ну… как скажешь…2003 год, 18 октября, суббота.
В этот день у матери Алексея был день рождения, и он уехал «в ночь» в К. развеяться и покушать «домашнего». Пульс колотился в висках набатом – спать он всё равно не мог. Выпив лошадиную дозу корвалола, отрубился. Светлана встретила его виноватым и одновременно испуганным взглядом. Эти её глаза как-то непонятно зацепили Алексея – он даже не поцеловал жену при встрече. Он задумался: «Почему я этого не сделал?» Какая-то деталь надсадно вертелась в голове. «Ага! Мой тапок порван, видимо, его подкладывали под входную дверь», – вот в чём проявилось пренебрежение к нему.
Проснулся Алексей оттого, что ему на живот взгромоздилось что-то массивное и мягкое. Это был надувной игрушечный куб, на нём сверху раскачивалась Лиза:
– Папа! Клуто!
Семья уже собиралась в гости к его родителям. Света радовалась смене обстановки, щебетала, но Звонарёв не реагировал на её знаки внимания.
– Проигрываешь?
– Да.
– Много?
– Очень…
У Светы хватило ума не сыпать ему соль на раны, но настроение супруги стало таким же напряжённым, как и у Алёши.
Однако мамин праздник удался. Лизавета была любимой внучкой, несмотря на то что у старшего брата Алёши росли двое сыновей. Детский гомон, топотня, тосты – всё это развеяло Алексея.
Он принялся рассматривать уставленный яствами стол: «Чего б такого оторвать вкусненького? Во-первых, нужно начать с «Оливье» (Светлана его готовить не умеет, слишком сладкий у неё получается). Крабовый и овощной салаты пускай девушки едят – я их и дома наемся. «Селёдку под шубой» пусть кто-нибудь начнёт первым, а я потом ковырну ближе к серёдке – там селёдки больше… А ещё я хочу супа», – Алёша осмотрел стол – но супы готовить для больших компаний было непрактично. «Это всё Олечка! Приучила меня к супчикам в последнее время», – с удовольствием подумал Алексей. Уже несколько недель Карпова обязательно находила время после работы сварить ему суп – по её мнению, супы полезны для пищеварения. Думать про Олю было приятно, но запах еды прерывал мыслительный процесс. Стоило выбрать напитки. Шампанское у родителей было плохонькое, а начинать с водки после бессонницы было стрёмно: «Развезёт ещё!» Алексей всё же выбрал шампанское – в надежде, что позже подадут более приличные вина. «Это ж в животе для второго нужно место оставить!» – Алёша обычно хитрил, игнорировал подаваемые на второе отбивные с картофельным пюре, оставляя место маминой изюминке – мантам. Алексей наполнил тарелку и снова подумал про Олю. Ему вдруг стало стыдно перед ней. «Я стал невнимательным. Поэтому в её глазах читается обида. А ведь молчит». Алёша оправдывал уменьшение знаков внимания к Олечке своей занятостью на работе. «А она так привыкла ко мне фантастическому! Как же это ёй объяснить? И самому себе бы заодно… Это ж биология. Мужчина, добившись всего, теряет интерес к любимой женщине. Страсть тускнеет. Вон посмотри на родителей! И не только на моих. А имитировать жгучую страсть – она почует неискренность. И начнет мучиться, ища причины. А я же её всё равно продолжаю любить. А со Светкой у тебя не так было?» – сам себя спросил Алексей и не нашёл, что ответить.
– Подумать только! Путёвка в санаторий стоит четыреста пятьдесят долларов! А санаторию уже сорок два года! Кошмар! – Кто-то из маминых гостей громко возмущался на весь зал. Алексей слушал этот голос сквозь вату усталости. Ему не хотелось подымать глаза на оратора: «А какая разница, кто это говорит? И что такое четыреста пятьдесят долларов? Один билет СВ туда-обратно? Путёвка? Да это копейки», – но вслух ничего говорить не стал. В кармане у него сейчас лежало больше. «Да, это провинция. Здесь у денег другая цена». Алексей вспомнил анекдот: «Только москвич, услышав про зарплату десять тысяч, переспрашивает: десять тысяч чего?» – и заулыбался украдкой.
Его мама уже перестала тискать невестку («словно в разных городах живут») – и теперь с жаром вела разговор о следующем внуке. Мать аж трясло, так она хотела снова почувствовать в руках нежное, пахнущее молоком, трепещущее тельце. Светлана чудовищно смущалась от такого внимания. Слушать громкий разговор про Чубайса Алексей не хотел. Но старая материна подруга, сидевшая справа от Алексея, заскучала:
