— Спасибо, брат, — отвечаю я.
Мы киваем в знак благодарности и, стараясь не шуметь, выбираемся из дома.
Идём обратно к своим.
Кишлак остаётся позади, но путь обратно ещё опаснее. В любой момент могут раздаться выстрелы.
Мы передвигаемся рывками — от одного укрытия к другому. Каждый куст, каждый камень кажутся враждебными.
Вдруг Семён поднимает руку, сигнализируя остановиться. Мы приседаем. Где-то вдалеке раздаётся звук — может, собака, а может, что-то более опасное.
Мы замираем, вслушиваясь.
Ветер усиливается, поднимая в лицо песок. Я прищуриваюсь, но продолжаю смотреть в темноту. Через минуту Гусев оборачивается, машет рукой — «Чисто».
Мы продолжаем свой путь, но вдруг чувствуем запах дыма. Сердце замирает. Это может быть костер моджахедов.
Сворачиваем в сторону, стараясь обойти опасное место.
Ноги начинают подкашиваться, и дыхание становится тяжелее. Наконец добираемся до расщелины, где можно на секунду присесть и перевести дух. Семён делает глоток воды из фляги, затем протягивает мне.
— Ещё чуть-чуть, и выйдем, — шепчу я.
— Только бы не нарваться, — отвечает он, оглядываясь.
Последние шаги до нашего укрытия кажутся самыми длинными. Мы перебегаем по одному, прикрывая друг друга, пока не достигаем безопасного места.
Солнце уже начинает окрашивать небо в бледные краски. Светает.
— Успели, — выдыхает прапорщик Гусев, садясь на землю.
Молча киваю, чувствуя, как тяжесть напряжения понемногу отступает.
Спим пару часов.
Утром, разделив еду, молча перекусываем. Передаем фляжку воды из рук в руки, каждый делает по нескольку глотков воды.
Нас восемь здоровых мужиков — и принесенная еда и вода исчезают практически на глазах.
Слишком мало.
Но всяко лучше, чем ничего.
А главное — это весть о том, что в соседнем кишлаке, возможно, в плену находится именно пропавший отряд лейтенанта Соколова, который мы ищем.
Выходим в путь с первыми лучами солнца, когда горы едва начинают окрашиваться золотым светом. Идём по пыльной дороге, которая больше походит на русло пересохшего ручья, крутые подъёмы, где ноги проваливались в гравий.
Наш проводник — Шад молчаливо идёт впереди, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, все ли успевают за ним. У него обветренное лицо, как старая кожа, и глаза тёмные, настороженные, будто он слышит и видит больше, чем мы.
Спустя несколько часов достигаем кишлака. Это крохотное поселение, штук тридцать глинобитных домов, тесно стоящих друг к другу, между ними узкие улочки, заполненные домашними животными, детьми и стариками.
На подходе нас встречают сдержанно.
Женщины, завидев нас, поспешно прячутся в домах, а мужчины, наоборот, выходят, переглядываясь между собой.
Один из них, пожилой афганец в длинной тёмной рубахе и с чётками в руках, обращается к Шаду. Они долго говорят на своём языке, и только потом наш проводник поворачивается к нам.
— Это староста кишлака, Наджибулла. Он говорит, что слышал про русских, которых держат в доме на краю. Говорит, те трое, что их захватили, — чужаки, не отсюда. Они пришли недавно, запугали жителей. Люди боятся.
Я смотрю на Наджибуллу.
Его лицо, испещрённое морщинами, выглядит сурово, но в глазах читается страх. Чётки в его руках двигаются быстро, пальцы перебирают их нервно.
— У их главаря метка на лице — шрам, — говорит он.
Хищник. Я так и думал.
Староста указывает на один из домов.
— Там можно остановиться. Хозяин — мой брат, Ахмад.
Мы идём туда.
Дом Ахмада такой же, как и остальные — глинобитный, с низким входом, за которым открывалась просторная комната. Внутри пахнет дымом и специями.
Ахмад встречает нас у порога. Невысокий, с густой бородой, одетый в серую длинную рубашку, шаровары и кожаные сандалии, он сразу предлагает нам воду и еду.
— Спасибо, — благодарю я.
Мы садимся за длинный деревянный стол.
Хозяин кивает и две женщины в чёрным одежде с закрытыми лицами начинают приносить на стол еду.
Спустя 15 минут молчаливого поглощения пищи, в комнату снова входит Ахмад.
— Пленных держат в крайнем доме, — говорит он. — Трое людей, которые их захватили, — жестокие люди. Они не из наших мест, говорят на странном незнакомом нам языке. Никто из деревенских не решается к ним подойти. Они вооружены.
Его голос звучит спокойно, но в глазах прячется тревога.
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Если вы хотите спасти своих людей, будьте осторожны. Эти люди — безжалостные.
— Мы останемся в доме у тебя ненадолго, чтобы подготовиться, — говорю я.
Он кивает и выходит из комнаты.
В голове крутятся слова Ахмада и старосты. Всё указывает на то, что те трое — профессионалы. Не афганцы и не русские.
Всё больше я убеждаюсь, что Волк играет не только против нас, но и против афганцев.
Значит он работает на американцев, инструктор, натовец, агент ЦРУ… кто угодно, но он против нас.
Задачу поставил — сломить меня.
Ничего у него не выйдет. Ни на того нарвался.
Операцию назначаю на ночь.
— Отдыхайте пока парни, — даю команду.
Неизвестно, что нас ждет. Отряд слишком вымотан в долгом пути сюда. Отсутствие еды и воды сказалось на парнях, хоть и привыкшие к суровым условиям походов, но лучше дать время на отдых.
Наступает ночь.
Мы тихо выходим из дома Ахмада и пробираемся задними дворами к крайнему дому.
Я лежу в укрытии за камнем, смотрю на дом на отшибе кишлака. Трое в доме и наши—там, внутри. Точно знают местные — русские, спецназовцы.
И Волк тоже там.
Проходит совсем мало времени, может минут десять, мы рассредоточены по периметру дома.
Неожиданно слышу грубый хриплый голос.
— Эй, Беркут! Я Волк. Знал, что ты придёшь. Ждал тебя!
Все парни рядом напрягаются.
— Передай своим командирам, мне нужен вертолет и валюта!
Крепко сжимаю зубы, чувствую, каждую грань автомата в руках. Пальцы сжимают цевьё, в голове стучит — Что делать?
Командирский опыт подсказывает — не торопиться, но времени мало.
Бойцы ждут моё решение, а я думаю.
— У меня нет рации связаться со своими! — кричу в ответ.
— У меня есть. Пусть твой человек заберет.
Волк говорит с акцентом, я еще в прошлый раз заметил это, но держится слишком уверенно, будто реально знал, что мы сюда придём. И приведу отряд я.
Значит, кто-то слил информацию.
— Беркут, давай я схожу, — говорит Вася Васин. — Слышь, они ж выставят рацию, я добегу, схвачу и назад вернусь.
— Это может быть ловушкой, — говорю я. — Волк знает нас лучше, чем хотелось бы.
Вдруг тишину разрывает короткий смех.
— Слушай условия сделки, Беркут! — Волк снова выходит на контакт. — Я отпущу ваших людей. Но мне нужен вертолёт, валюта — 1 миллион долларов. И чтобы ты сдержал слово. Помнишь, что ты должен сделать? Если память короткая, я напомню, когда придёт время.
Выдыхаю глубоко.
Слышу, как Семён и Михаил — наши снайперы, щёлкают затворами автоматов.
— Командир, — шёпотом доносится откуда-то сбоку. — Если бы он хотел нас ликвидировать, давно бы уже начали палить. Тянет время. Вася прав, надо идти за рацией.
— Васин! Иди за рацией, — приказываю я.
Парень кажется, внешне спокойным. Но если с ним что-то случится, отвечаю за это я — командир.
А Волку какой резон убивать рядового Васина?
Ведь после этого ему уже не поверят?
Игра его будет сломана.
Риск все равно большой. Но выбора нет.
Я киваю.
— Вась, только осторожно. Не геройствуй.
Он лишь коротко кивает и бежит, пригнувшись, к дому. В тишине слышны только его шаги и редкие крики местной фауны где-то далеко.
Мы затаились, наблюдаем, готовимся ко всему.
Я смотрю, как Васин приближается к крыльцу, где уже выставили рацию. Вася замирает, прижимается к стене.
Волк не торопится, словно ждёт. Вдруг — глухой грохот из дома, будто бы там переставили мебель или кто-то упал.
