промолвил он глухо. – Впрочем, я не оправдываюсь. Загубил я ее жизнь – и теперь надо будет долг выплатить…
Он опустил голову – и умолк. Я тоже ничего сказать не нашелся.
XI
Так мы сидели с четверть часа. Он глядел в сторону, а я глядел на него и заметил, что волосы у него надо лбом как-то особенно приподнялись и завились кудрями, что, по замечанию одного военного лекаря, на руках которого перебывало много раненых, всегда служит признаком сильного и сухого жара в мозгах… Опять мне пришло в голову, что над этим человеком действительно тяготеет рука судьбы и что товарищи его недаром видели в нем нечто фатальное. И в то же время я внутренно осуждал его. «Мещанка! – думалось мне, – да какой же ты аристократ?»
– Может быть, вы меня осуждаете, Ридель, – начал вдруг Теглев, как бы угадав, о чем я думал. – Мне самому… очень тяжело. Но как быть? Как быть?
Он оперся подбородком на ладонь и принялся покусывать широкие и плоские ногти своих коротких и красных, как железо твердых пальцев.
– Я того мнения, Илья Степаныч, что надо вам сперва удостовериться, точно ли ваши предположения справедливы… Быть может, ваша любезная здравствует. («Сказать ему о настоящей причине стука? – мелькнуло у меня в голове. – Нет, после».)
– Она мне ни разу не писала с тех пор, как мы в лагере, – заметил Теглев.
– Это еще ничего не доказывает, Илья Степаныч.
Теглев махнул рукою.
– Нет! Ее уже наверное больше на свете нет. Она меня звала…
Он вдруг повернулся лицом к окну.
– Опять кто-то стучит!
Я невольно засмеялся.
– Ну, уж извините, Илья Степаныч! На сей раз это у вас нервы. Видите: рассветает. Через десять минут солнце взойдет – теперь уже четвертый час, а привиденья днем не действуют.
Теглев бросил на меня сумрачный взгляд и, промолвив сквозь зубы: «Прощайте-с», лег на лавку и повернулся ко мне спиною.
Я тоже лег – и, помнится, прежде чем заснул, подумал, что к чему это Теглев всё намекает на то, что намерен… лишить себя жизни! Что за вздор! что за фраза! По собственной воле не женился… бросил… а тут вдруг убить себя хочет! Смысла нет человеческого! Нельзя не порисоваться!
С этими мыслями я заснул очень крепко, и когда я открыл глаза, солнце стояло уже высоко на небе – и Теглева не было в избе…
Он, по словам его слуги, уехал в город.
XII
Я провел весьма томительный и скучный день. Теглев не возвратился ни к обеду, ни к ужину; брата я и не ожидал. К вечеру опять распространился густой туман, еще пуще вчерашнего. Я лег спать довольно рано. Стук под окном разбудил меня.
Пришла моя очередь вздрогнуть!
Стук повторился – да так настойчиво-явственно, что сомневаться в его действительности было невозможно. Я встал, отворил окно и увидал Теглева. Закутанный шинелью, в надвинутой на глаза фуражке, он стоял неподвижно.
– Илья Степаныч! – воскликнул я, – это вы? Мы прождались вас. Войдите. Али дверь заперта?
Теглев отрицательно покачал головою.
– Я не намерен войти, – произнес он глухо, – я хотел только попросить вас передать завтра это письмо батарейному командиру.
Он протянул мне большой куверт, запечатанный пятью печатями. Я изумился – однако машинально взял куверт. Теглев тотчас отошел на середину улицы.
– Постойте, постойте, – начал я, – куда же вы? Вы только теперь приехали? И что это за письмо?
– Вы обещаетесь доставить его по адресу? – промолвил Теглев и отступил еще на несколько шагов. Туман запушил очертания его фигуры. – Обещаетесь?
– Обещаюсь… но сперва…
Теглев отодвинулся еще дальше – и стал продолговатым, темным пятном.
– Прощайте! – раздался его голос. – Прощайте, Ридель, не поминайте меня лихом… И Семена не забудьте…
И самое пятно исчезло.
Это было слишком. «О фразер проклятый! – подумал я. – Нужно же тебе всё на эффект бить!» Однако мне стало жутко; невольный страх стеснял мне грудь. Я накинул шинель и выбежал на улицу.
XIII
Да; но куда было идти? Туман охватил меня со всех сторон. На пять, на шесть шагов вокруг он еще сквозил немного, а дальше так и громоздился стеною, рыхлый и белый, как вата. Я взял направо по улице деревушки, которая тут же прекращалась: наша изба была предпоследняя с краю, а там начиналось пустынное поле, кое-где поросшее кустами; за полем, с четверть версты от деревни, находилась березовая рощица – и через нее протекала та самая речка, которая несколько ниже огибала деревню. Всё это я знал хорошо, потому что много раз видел всё это днем; теперь же я ничего не видел – и только по большей густоте и белизне тумана мог догадываться, где опускалась почва и протекала речка. На небе бледным пятном стоял месяц – но свет его не в силах был, как в прошлую ночь, одолеть дымную плотность тумана и висел наверху широким матовым пологом. Я выбрался на поле – прислушался… Нигде ни звука; только кулички посвистывали.
– Теглев! – крикнул я. – Илья Степаныч!! Теглев!!
Голос мой замирал вокруг меня без ответа; казалось, самый туман не пускал его дальше.
– Теглев! – повторил я.
Никто не отозвался.
Я пошел вперед наобум. Раза два я наткнулся на плетень, раз чуть не свалился в канаву, чуть не споткнулся о лежавшую на земле крестьянскую лошаденку…
– Теглев! Теглев! – кричал я.
Вдруг, позади меня, в самом близком расстоянии, послышался негромкий голос:
– Ну вот я… Что вы хотите от меня?
Я быстро обернулся…
Передо мною, с опущенными руками, без фуражки на голове стоял Теглев. Лицо его было бледно; но глаза казались оживленными и больше обыкновенного… Он протяжно и сильно дышал сквозь раскрытые губы.
– Слава богу!.. – воскликнул я в порыве радости, – и схватил его за обе руки. – Слава богу! Я уже отчаивался найти вас. И не стыдно вам так пугать меня? Илья Степаныч, помилуйте!
– Что вы хотите от меня? – повторил Теглев.
– Я хочу… я хочу, во-первых, чтобы вы вместе со мною вернулись домой. А во-вторых, я хочу, я требую, требую от вас, как от друга, чтобы вы немедленно мне объяснили, что значат ваши поступки – и это письмо к полковнику? Разве с вами в Петербурге случилось что-нибудь неожиданное?
– Я в Петербурге нашел именно то, что ожидал, – отвечал Теглев, всё не трогаясь с места.
– То есть… вы хотите сказать… ваша знакомая… эта Маша…
– Она лишила себя жизни, – торопливо и как бы со злостью подхватил Теглев. – Третьего
