- Ты успеваешь на свой?
- Я не хочу на свой рейс, — произносит она застенчиво. — У меня есть один свободный день перед началом концертов. Я могу улететь завтра.
И вдруг яснее ясного я представляю себе, как Олдос мечется по залу ожидания авиакомпании Верджин Американ, удивляется, где меня черт носит, названивает на мой мобильник, который все еще отлеживается на гостиничном ночном столике. Я вспоминаю о Брин в Лос-Анджелесе, не догадывающейся о том, какой силы землетрясение разворачивается здесь в Нью-Йорке и уже посылает настоящий цунами в ее направлении. И понимаю, что прежде, чем планировать будущее, необходимо разобраться с настоящим.
- Мне надо сделать пару звонков, — говорю я Мии. — Моему менеджеру, который сейчас ждет меня… и Брин.
- Ах, да, конечно, — произносит она с поникшим лицом, опрометью вскакивая на ноги и в суматохе чуть не роняя свою виолончель. — Телефон внизу. И мне тоже надо позвонить в Токио, правда, у них там сейчас середина ночи, поэтому я просто отправлю электронное письмо, а позвоню позже. И мой агент…
- Миа, — прерываю ее я.
- Да?
- Мы справимся.
- Правда? — Она выглядит не совсем уверенной.
И хотя сердце все еще оглушительно колотится в груди, а кусочки мозаики продолжают неопределенно вращаться, я киваю, когда она вкладывает в мою руку беспроводной телефон. Я выхожу в тихий, уединенный сад, залитый вечерним светом, под взволнованное стрекотание цикад.
Олдос поднимает трубку после первого гудка, и в то мгновение, как я слышу его голос и начинаю говорить, заверяя, что со мной все в порядке, с губ начинают слетать совершенно готовые пункты плана, будто я их долго и кропотливо обдумывал накануне. Я объясняю, что сегодня не поеду в Лондон, что не буду сниматься в клипе, и не буду давать никаких интервью, но я прилечу в Англию к началу нашего европейского тура и отыграю концерты, все до единого. О последней части плана, складывающегося у меня в голове — о той части, что в своей расплывчатой форме прочно укоренилась во мне еще ночью на мосту — я умалчиваю, но, думаю, Олдос чувствует это.
Я не вижу его, поэтому не могу знать наверняка, моргает он или вздрагивает или выглядит потрясенным, но он держит оборону.
- Ты точно сдержишь все свои гастрольные обязательства? — повторяет он.
- Точно.
- Что мне передать группе?
- Если хотят, они могут снимать клип без меня. Я встречу их на Гилфордском Фестивале, — отвечаю я, ссылаясь на крупный музыкальный фестиваль в Англии, с которого начинается наш тур. — Там я им все и объясню.
- Где ты будешь все это время? На случай, если ты кому-нибудь потребуешься?
- Скажи этому кому-нибудь не требовать меня, — поясняю я.
Следующий звонок труднее. И почему я не выбрал другой день, чтобы бросить курить?! Сделав несколько глубоких вдохов, как мне показывали врачи, я просто набираю номер. Дорога в тысячу миль начинается с десяти цифр, верно?
- Так и думала, что это ты, — говорит Брин, услышав мой голос. — Ты снова потерял телефон? Где ты?
- Я все еще в Нью-Йорке. В Бруклине, — я делаю паузу. — С Мией.
На том конце повисает мертвая тишина, и я заполняю эту тишину монологом, который является — чем?… Я не знаю: кратким экскурсом в прошлую ночь, случившуюся по чистой случайности, признанием того, что между нами никогда не было все гладко, гладко в том смысле, как она этого хотела, и в результате, я оказался ужасным парнем. Я озвучиваю ей свою надежду, что она еще встретит свою любовь.
- Да уж, несомненно, — хмыкает она, стараясь звучать равнодушно, но выходит не очень. Следует долгая пауза. Я ожидаю ее гневной тирады, встречных обвинений и прочего. Но она молчит.
- Ты еще здесь? — спрашиваю я.
- Да, просто думаю.
- О чем?
- Думаю о том, предпочла бы я, чтобы она умерла тогда.
- Господи, Брин!
- Заткнись! Ты не в праве играть в оскорбленного. В любом случае, не сейчас. И ответ — нет. Я не желаю ей смерти. — Она замолкает. — Чего не могу сказать на счет тебя. — И вешает трубку.
Я стою там, по-прежнему прижимая телефон к уху, вбирая последние слова Брин, гадая, был ли в ее враждебности хоть намек на прощение. Не знаю, важно ли это, потому что как только я чувствую прохладный воздух, я испытываю облегчение, и спокойствие разливается по телу.
Наконец, я поднимаю голову. Миа выглядывает из-за раздвижных дверей, ожидая прояснений. Все еще пребывая в ошеломленном состоянии, я машу ей рукой, и она медленно подходит к выложенному кирпичом патио, где я и стою, вцепившись в телефон. Она хватается за верхушку трубки, будто та — эстафетная палочка, ждущая передачи.
- Все в порядке? — спрашивает она.
- Я освобожден, скажем так, от моих прежних обязательств.
- От гастролей? — удивляется она. Я качаю головой.
- Нет, не от гастролей, но от всей хрени, предшествующей им. И от других, эм… осложнений.
- Ясно.
Мы просто стоим там какое-то время, лыбясь как идиоты и вцепившись в телефон. Наконец, я отпускаю его, осторожно вызволяю трубку из ее захвата и кладу ее на металлический столик, ни на секунду не выпуская ладони Мии из своей руки.
Я провожу пальцем по мозоли на ее большом пальце, поочередно по каждой костяшке и вверх вокруг запястья. В одно мгновение это стало так естественно, это стало привилегией. Я прикасаюсь к Мии. И она это позволяет. И не просто позволяет, а закрывает глаза и тянется к моему прикосновению.
- Это все реально? Неужели мне позволено держать эту руку? — спрашиваю я, поднося ее ладонь к своей небритой щеке.
Улыбка Мии словно тающий шоколад. Словно убойное гитарное соло. Словно все прекрасное, что есть в этом мире.
- Ммм, — единственный ее ответ.
Я притягиваю ее к себе. Тысячи солнечных лучей вырываются из груди.
- Позволено ли мне сделать так? — спрашиваю я, беря ее за руки и кружа по двору в медленном танце. Ее лицо озаряет улыбка.
- Позволено, — шепчет она.
Я пробегаю пальцами вверх и вниз по ее обнаженным предплечьям. Вальсирую с ней вокруг кашпо, пестрящих благоухающими цветами. Зарываюсь носом в ее волосы, вдыхаю ее аромат, аромат Нью-Йоркской ночи, впитавшийся в нее. Прослеживаю ее взгляд, устремленный вверх, к небесам.
- Значит, ты думаешь, они смотрят на нас? — интересуюсь я, даря шраму на ее плече мимолетный поцелуй и чувствуя, как жаркие стрелы пронзают каждую часть моего тела.
- Кто? — спрашивает Миа, прижимаясь ко мне и слегка дрожа.
- Твоя семья. Ты вроде считаешь, они присматривают за тобой. Думаешь, они видят это? — Я обхватываю ее вокруг талии и целую прямо за ушком. Раньше это сводило ее с ума, и, судя по резкому вдоху и ноготкам, впившимся мне в бока, сводит до сих пор. До меня вдруг доходит, что есть что-то жуткое во всех этих вопросах, но для меня это не кажется таковым. Прошлой ночью мне было стыдно от мысли о том, что ее родители знают о моих поступках, но сейчас я не то чтобы хочу, чтобы они видели это, но хочу, чтобы они знали об этом, о нас.
