и городовых похвалить можно, и что-то про инструмент ветеринара написать.
— Да ну, какая мне с вас взятка? — засмеялся я. — У вас и денег-то столько не будет, чтобы мне взятку давать. К тому же, нет у меня надобности взятки брать, да если бы и была, то совесть бы не позволила.
— И что тогда?
Раз человек не понимает, придется пояснить.
— А сделка такого рода. Вы мне сейчас все расскажете. Все-все-все. Как вы своего бывшего приятеля убили, его любовницу. Каков ваш мотив? Как додумались деньги украсть и драгоценности. Вы ведь даже ничего не искали, а сразу комод нашли? Странно… В общем, выкладываете мне всю истинную правду, а я за это сделаю вас знаменитым. Сразу скажу, что от каторги вас это не спасет, денег на этом не заработаете, но будет публикация в журнале, с описанием и фотографией вашего инструмента и именем автора. Идет?
— Войти в историю как гений и злодей? — усмехнулся Андреев. Пожав плечами, сказал: — А я ведь, господин следователь, даже значения не придал этой штуке. Чисто для себя сделал, чтобы корове рубец проткнуть при необходимости. Не так уж и часто такое бывает.
Вот так у нас всегда. Изобрести-то изобретаем, а «застолбить», а потом ввести в обиход, наладить массовое производство не можем. Допустим, троакар не такое уж важное изобретение — обходились без него, но с ним-то гораздо легче[1].
Тщеславие — явление, присущее и следователям, и подследственным!
Вот и сейчас, господин Андреев начал подробный рассказ.
Нужно сказать, что ветеринар немножко повыпендривался — назвался Андреем Николаевичем Андреевым, возраст тридцать пять лет, а вот касательно свой сословной принадлежности настаивал, что он разночинец, а по вероисповеданию — атеист. Что ж, пусть разночинец и атеист, мне не жалко.
Университетского образования у господина Андреева нет, профессию свою осваивал в Вятской ветеринарной лечебнице, основанной по инициативе местного губернского земства, о чем ему и был выдан соответствующий аттестат.
И как его образование обозвать? Средне-специальное? М-да… Впрочем, для уездного земства вполне достаточно, у нас и медики иной раз осваивают специальности, работая при какой-нибудь больнице, только им статус лекаря уже не присвоят.
В Кириллове Андреев трудится пять лет, приехал сюда по приглашению уездного земства. Ветеринаров с университетским дипломом сыскать трудно, а специалисты нужны. Жалованье положили хорошее — двадцать пять рублей в месяц, но вот с квартирой обманули. Пообещали казенную, но пришлось снимать самому. Земство каждый год обещает найти ему квартиру или выделить деньги, но ограничивается выплатой одного рубля в месяц на дрова и на керосин. Говорят — подождите немного, все будет.
Впрочем, на двадцать пять рублей в месяц, если снимать квартиру пополам с товарищем, жить в уездном городе можно не просто безбедно, а даже и с шиком. А товарищ, вместе с которым он снимал квартиру, как раз и был землемер Андерсон, поначалу показавшийся ему неплохим человеком. Так что, и жил Андреев, копил потихонечку деньги на собственный дом. Дом — это не просто свой угол, а символ определенного положения.
С Никитскими — с мужем и женой познакомился два с половиной года назад, в усадьбе, когда оказывал помощь барану-производителю, а потом стал захаживать в гости и в городе. Вначале бывал только тогда, когда в доме был муж, потом стал захаживать и к супруге, а там все и завертелось.
— Скучала Олимпиада без мужика, — откровенно сказал Андреев. — Если бы ее муж поменьше в имении был, а больше ей самой внимания уделял, то ничего бы у нас и не было. А то куда годится, чтобы при живом муже, словно старая дева?
В такие тонкости вникать не стану, это не ко мне, а к сексопатологу или семейному психиатру.
— А как произошел ваш разрыв с госпожой Никитской?
— Андерсон, скотина, дорогу перешел. Он, поначалу-то, просто в гости захаживал, а как Никитский себе любовницу завел, да о разводе начал речь заводить, так тут и был. У меня-то работа такая — в разъездах часто, а он почти все время в городе. По межеванию нынче особых хлопот и нет. Ладно, если пару раз в месяц куда-то вызовут, так и то много. А у меня — то корова растелиться не может — а вытянуть не получается, то лошадь ногу сломает. Нет бы, хозяину лошадь просто прирезать, так всякий норовит — мол, господин фершал глянь, а может что сделать можно? А что я могу сделать? Ногу обратно не склею.
Я лишь сочувственно покивал. У меня все сведения о лечении животных почерпнуты либо из книг Джеймса Хэрриота, а то и вообще, из фэнтези Ника О’Донохью. Но там, насколько помню, сломанные ноги лошадям гипсовали. Но и время-то другое, более позднее.
— Странно, — подумал я вслух. — Андерсона я ни разу не видел, но знаю, что он просто землемером трудился, без чина. Дома у него своего не было. А вы, все-таки, дворянин, с перспективами. Почему она его предпочла?
— А потому что Федор ее замуж позвал, — усмехнулся ветеринар. — Сам похвастался — дескать, я к Липочке подкатился, сказал, что готов ее в жены взять, коли муж с ней расстанется. Вот тут она и не удержалась. Как пишут в романах — упала в его объятия.
— И она бы согласилась? — слегка удивился я.
— Вот про это сказать ничего не могу — согласилась бы, или нет, — усмехнулся Андреев. — Вы, господин следователь, человек молодой, женщин не знаете. Иной раз для женщины важно, что может выйти, что ее замуж зовут.
Может быть, может быть… Господин Никитский мне говорил, что супруга предлагала оставаться в законном браке, а жить отдельно. Значит, формальности для Олимпиады Аркадьевны были не так и важны. Стоп. Почему это не важны? Как раз напротив, очень даже важны. Если бы Николай Александрович и Зуева оставались сожителями, то Никитская все равно оставалась бы официальной супругой богатого мужа.
Эх, какие страсти-то разворачивались в тутошнем городе. Муж, два любовника. Надеюсь, что не оба сразу, а хотя бы по очереди? Чем не сюжет для романа? Вот, как только нам с Анькой надоест красть сюжеты у великих и выдающихся, так сразу и напишем.
Бедный господин Никитский. Оказывается, целых два года как он был рогоносцем, но сам об этом не знал.
— Вы сами не предлагали Никитской руку и сердце? — поинтересовался я. — Вы дворянин, имеете стабильный доход. Понимаю,
