чувствуем — на этом ничего не кончилось. Не успокоилось ничего. Разорвалась взрывчатка, а глыба так и стоит неповрежденная. Это лишь трахательное интермеццо и всё между нами так же, как было до него.
Мы утираемся, запахиваемся наскоро. Мы едва переводим дух с измотанными, злыми стонами, и — мечем уже, мечем друг в друга шаровые:
Я: — Так ты мне приказываешь? Используешь меня? А ты кто такой вообще?..
Рик: — Ты охуела? Тебе мало? Не доебали?..
Я: — А тебе мало? Тебя не доебали?..
Рик: — За языком следи!
Я: — Ты за языком следи! Я для чего тебе?..
Рик: — Думай башкой.
Я: — Ты башкой думай. Ты на хрена меня с собой брал?..
Рик: — А кого мне еще брать? Нину, что ли?
НЕТ!!! УБЬЮ ЗА НИНУ!!! Этот дикий срач — это наше! Только НАШЕ!!!
Я: — Меня не ебет — бери Нину! Бери!
Рик: — Стерва!
И шлюха, да?! Грубая, вульгарная, злая. С кем поведешься, от того и наберешься — но он мужик, ему-то можно?! Да?!
Морально опустившиеся любовники выясняют отношения. Грязь. Разврат и деградация. Да? Нет, ни хрена!
И… если стерва, значит, можно еще постервозить:
Я: — Бери Нину!!! Бери свою Нину и иди нахуй!!!
Чистенькую Нину. Правильную Нину. Неискушенную, незапятнанную. И не такую прожженную тварь, как я. Да? Нет, ни хрена.
Рик: — Ты че орешь, а?..
Я: — Иди нахуй, сказала!..
Рик: — Чё?!..
Я: — Пошел вон отсюда!..
Рик: — Ты чё?!..
Я: — Вали! Видеть тебя не хочу!
Видеть. Тебя. Не хочу.
До нас доходит то, что я сказала, до него первого, до меня второй, но почти синхронно с ним. И больше мы ничего не говорим.
Он сжал кулаки, грудная клетка его вздымается, ходит туда-сюда. Он жарит меня полубезумным, затравленным взглядом, в глазах мерцает что-то, не янтарь — стекло… Оскаливается, словно от боли, стискивает зубы, опускает голову, разворачивается…
…тебя… не хочу…
Сказала, но сама не отворачиваюсь — смотрю, как он выходит… вышел… Слышу его удаляющиеся шаги… потом не слышу…
Тихо. Пусто. В глазах пусто, в голове пусто, в сердце… пусто. Наверное.
…не хочу…
Наконец-то.
Край как надо было, думаю сквозь слезы — вот они. У него тоже были?.. Не были?.. А, ну их, пусть идут. Пусть хлещут. Пусть.
Так возвращается буря. Она пройдет все равно.
И всё потом. Потом — всё.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ Каш-кёр в Авиации
После разрыва с Риком я присматриваюсь к себе, будто со стороны наблюдаю. Подмечаю, что словно вернулась после изнурительно тяжелой, очень шумной смены. Хоть посменно я никогда не работала — не довелось — но представляю, что это такое. И если представления мои верны, то у меня сейчас так и есть — измотана, угроблена, устала. Выстояла смену, теперь поспать бы, но в голове шумит и спать не можется.
Он оскорблен тем, как мы расстались, озабочен тем, что теперь будет с нашим делом. Он звонит мне без продыху, забрасывает сообщениями, и я, чуть успокоившись, решаюсь отозваться по видео и разъяснить:
— Всё, Рик.
— Всё?.. — тоскливо, глухо, угрожающе.
Все равно. Это уже было — пусть будет еще. Все равно.
Пауза. Я его, конечно, и вчера хорошенько шибанула, вышвырнула — он зол, аж скалится. А теперь я еще и на посошок даю.
— Ты… че… совсем херово было?.. Вчера…
Типа извинения, что ли?.. Все равно. Потому как глухо к извинениям. Во мне глухо.
— Проехали.
— Че Аднан там?.. — будто только сейчас «вспоминает» он. — Рассказывай.
— Замяли, — говорю.
Вижу — он не замял и все равно полезет выяснять, с моих ли слов, без них ли. Мне все равно. Пускай делает.
Он решает не показывать отшитого, озлобленного любовника, а цепануть другим:
— А дело?..
— Я выхожу.
— Без тебя навернется.
Он не пытается льстить и не рассчитывает вернуть — просто угрюмо констатирует факт. Мы оба знаем, что так и будет. Работу он как-нибудь вытянет, ну, на крайняк в ЭфЭм возьмет отпуск на «подольше», но официально оформить все не сможет, потому что — ну, по той же самой причине, почему не мог все это время. По той причине, о которой никогда мне по-человечески не рассказывал.
«Мне похер», «пусть», «найди кого-нибудь вместо меня» — могла бы сказать я, но это неправда. Мне не похер, и он это знает. И может, рассчитывал на это, да просчитался.
Быть может, он даже огребет от Аднана, когда тот поймет, что не получит денег, а может, от подрядчиков, когда им не заплатят. Может, даже сильно огребет. Какой-то части меня на это не наплевать, но другая часть меня повержена в твердокаменный ступор и этой другой части хочется только одного: свалить. Освободиться. Отбросить его от себя. Не будем говорить: кинуть.
— Не навернется, — говорю только.
— К-как-к, Кать?.. — выдавливает вдруг он из себя, словно не выдержав. — Как так, а?.. — взмаливается почти, затравленно так. И я не возьму в толк, о чем он — о том, что будет с делом, о том, как будет он или… о том, другом, между нами. Не имевшем названия. И не имеющем его теперь.
«И как я буду теперь?.. Без тебя?» «А я без тебя как?»
А почем я знаю. Я и про себя-то сказать не берусь. Не время еще.
«Жопа ты…» «Сам ты жопа…»
— Не навернется, — повторяю теперь. — И скажи всем, чтобы больше мне не звонили.
И выхожу. В ближайшее время выписываюсь из реестра и жду, что меня еще долго будут долбать его-бывшие-наши партнеры, но этого не случается: мне звонят целых два раза, получают краткое пояснение — и все.
* * *
Сегодня я заезжала в строительный сенат и без излишней официозности передала им остававшуюся у меня строительную документацию по «школе» — в Аквариусе она на фиг никому не нужна.
— Слушай, интересно прям, — осторожненько говорит сопровождавшая меня Рози.
Сегодня прохладно, но нам все нипочем, и мы заходим в ДольчеФреддо.
Мои подруги постоянно твердили мне, что эти недо-отношения меня угробят. Искалечат. Сама я была иного мнения — но вот оборвала.
Я рассказала ей, что «отфутболила», и Рози поначалу не лезла ко мне с расспросами про то, как это было.
Сейчас уточняет:
— Ты — его? Сама?
— Сама. Ну, вышвырнула, он ушел, я поревела…
Она согласно кивает и, втягивая через трубочку мороженый коктейль, интересуется осторожно:
— И как ты?
— Ниче.
— По ком ревела?
По
