Феликс сделал маленький глоток кофе и, держа в руке чашку, подошел к Глебу. Каблуки его ботинок звонко стучали по идеально отполированному паркету. Выбрав кий, он медленно, еле слышно прошептал:
– Что ж. – По скулам прокатились желваки. – Проигрыш облегчит мою совесть. В то время как выигрыш защитит мою честь. Любой исход приемлем.
Глеб повернул к нему свое несколько бледное, но привычно равнодушное лицо, холодно прищурил глаз, как бы закрывая его от дыма сигареты.
– Хорошо, – сказал он и, резко отойдя к столу, снял с пирамиды треугольник. – Будем разбивать? Или по правилам – вбросом?
– Берите ваш кофе. А то остынет.
Глеб подошел к барной стойке и отхлебнул кофе, при этом крепко обжегся, но все-таки проглотил раскаленный напиток, не подав виду.
– Вероятно, вас удивляет величина ставки, – возобновил экзекуцию Феликс. – Ведь жить означает вживаться в жизнь. А когда вживешься, так больно бывает отрываться от нее. Но вы – мастер, и мне всегда хотелось сыграть с вами по-крупному. Впрочем, любая ставка может оказаться мыльным пузырем. – Он впился взглядом в лицо Глеба. – Ведь если посмотреть иначе, то самое тяжелое во всех печалях – это необходимость жить дальше.
– Ставка есть ставка, – сказал Глеб сухо. – Когда ее принимают, то начинается игра. И только. Величина ставки, равно как и ее смысловое наполнение, меня, в сущности, не интересует.
Кинули жребий, начать выпало Феликсу. Тот задумчиво повертел белый биток в крепкой, уже покрытой пигментными пятнами руке и небрежно вбросил его на поле, ударив им красный шар. Игра пошла. Какое-то время тянулось молчание, затем после неудачного удара при передаче очереди Феликс заметил:
– Вы вяло играете сегодня, без настроения. Дважды я мог объявить miss. В другой раз обязательно объявлю.
– Miss объявляется судьей, – сказал Глеб. – А вы не судья, Феликс. Вы – игрок. В данном случае.
Вскинув бровь, Феликс медленно отошел к стойке. Черты лица его отвердели. Он плеснул в стакан немного виски и засыпал льдом.
– Интересное замечание, – хмыкнул он. – Давно не ощущал я себя простым игроком.
– Не знаю, что вы имеете в виду, но можно предположить, что при иных обстоятельствах не всякий решится не то чтобы объяснить, но даже понять вашу роль.
– Хитро выкручиваетесь, – усмехнулся Феликс и хлебнул виски. – Хотите меня оскорбить?
– Упаси Бог. – Глеб принялся канифолить кий. – Но чтобы тот судья, – он показал пальцем наверх, – не объявил мне miss, забиваю подряд три шара, а потом нарываюсь на штраф. – Действительно, двумя сильными ударами он забил красный и синий шары в лузу, затем эффектно, с оборотного, залепил красный и получил штраф, осознанным ударом вразрез отправив в лузу зеленый. – Вам хочется продолжить эту партию? – спросил Глеб, присев на борт.
– Hic terminus haeret, – пророкотал Феликс, приближаясь к столу. – «Эта цель неизменна». Вергилий, душа моя. Можно ли ослушаться? – Он взглянул на противника колко, как смотрят на врага. – Думаете, я поддамся вашим фокусам? Лучше налейте себе виски.
Феликс обошел стол.
– Все, что хотите, но цель должна оставаться неизменной, – промурлыкал он. – Знаете, я, пожалуй, повторю ваш фокус – три шара подряд. И никакого штрафа в конце.
Довольно изощренным способом Феликс загнал обещанные шары в лузу и получил штраф на пятом ударе. Игра стала непредсказуемой.
– Странный вы человек, Глеб, – сказал Феликс, присаживаясь к стойке. – Не из толпы. Одиночка. Но не лидер. Не скажешь и того, что серединка на половинку. Оригинал? Пожалуй, нет. Дурак? Ни в коем случае. По-моему, вам попросту на все наплевать. И это бы ничего, если бы ваша жизненная позиция затрагивала вас одного.
– У меня нет жизненной позиции, – отрезал Глеб.
– У всех есть жизненная позиция, даже у богомола, сидящего на ветке и стерегущего добычу. – Феликс поджег свежую сигару и пыхнул дымом. – Ну хорошо, пусть вы еще подросток. Однако, как писал незабвенный Ильич, жить в обществе и быть от него свободным невозможно.
– Если принять слова Ильича за аксиому.
– Вы полагаете иначе?
– Я ничего не полагаю. Послушайте, Феликс, мы с вами из разных заповедников. Вы – экзотическое животное. Я – обычный пес. Или кот.
– Вот кот – точнее.
– Пусть будет кот. Вы обращали внимание на то, как мало занимает кота внутренний мир себе подобных? Вернее, может, и занимает, но кот не придает этому большого значения. Он либо принимает, либо нет. Но не мешает. Какого лешего вам, богатому и сильному человеку, знать, что у меня внутри. Тем более что мне самому-то это не сильно интересно.
– М-да. Выходит, все, что вы делаете, вы делаете неосознанно, как бы повинуясь первому порыву. А как же мораль, взгляды?
– Мораль и взгляды – это то же самое, что жизненная позиция.
– Которой у вас нет, – подытожил Феликс. – Великолепно! Если так, то вы неподсудны. Вам можно все. Вы можете прийти в мой дом, взять мою дочь, без пяти минут невесту, и увезти ее. Судя по вашему с ней расставанию, вы с ней не на бильярде играли всю ночь. Впрочем, я вас не сужу. Потому что хорошо знаю, на что способна моя дочурка. И многое могу понять. Но понять вас у меня не получается.
– Что вы хотите понять? Есть ли уже моральные основания для того, чтобы меня пристрелить? Думаю, это зависит от моральных убеждений того, кто нажмет на спуск. Какая разница, как варил котелок у трупа? В любом случае не ждите от меня раскаяния.
– Ну и фрукт же вы, Глеб. Plus peccat auctor quam actor. Подстрекатель виновен более, чем исполнитель. Я не так кровожаден, как вам кажется. Но хочу отметить, что отсутствие моральных принципов – синоним цинизма.
– Цинизм. Не обижайтесь, Феликс, но мне плевать на термины. Я слабо отличаю плохое от хорошего, и уж тем более не стремлюсь сеять последнее, избрав это занятие смыслом своего существования. Любую гадость можно оправдать добрыми намерениями или – что еще гаже – высшими целями. Любое добро может обернуться вилами. Где уж мне разбирать такие материи.
– По-вашему, так и действовать никак невозможно?
– Да, – сказал Глеб просто, – невозможно. – Они замолчали. Затем Глеб добавил, влепив очередной шар в лузу: – Во всяком случае, из лучших побуждений. Всегда можно что-то нарушить. И тогда опять будет обидно, что добрые намерения вылились в нечто непредсказуемое, а ваша система моральных ценностей даст еще одну трещину, которую некому будет замазывать.
– Наши моральные ценности, – повторил Феликс задумчиво. – Мы с вами и впрямь из разных заповедников, душа моя. Кто вы такой?
– Я для вас не большая загадка, чем дворник, убирающий ваш мусор, или безработный, готовый ограбить вас, когда вы зазеваетесь.
– Вот как?.. И все же. Для даоса вы слишком активны. Для марксиста совершенно аполитичны. Нет, я не пытаюсь навесить вам ярлык. Но не сравнивайте себя с дворником. Ибо дворник деятелен, виден. Дворник полезен, в конце концов.
– Не представляю, чем вы занимаетесь, Феликс, но, по-моему, вам очень хочется уйти от какого-то действия, которое трудно согласуется с вашим моральным кодексом. – Глеб через плечо посмотрел в сторону Кругеля. – Уж не потому ли вы затеяли эту игру в «русскую рулетку»?
– И еще, Глеб, – процедил Феликс, распространяя вокруг себя плотную завесу качественного сигарного дыма, – дворник наводит порядок, то есть выполняет абсолютно необходимую работу. Без него места человеческого обитания превратились бы в помойку. И никому нет дела, платит ли он налоги, стреляет бездомных собак или спит с женой банкира с пятого этажа. Его главная работа – чистить, драить и подметать – нужна всем. В ней заключена высшая ценность – помогать обществу жить цивилизованно. Впрочем, подловите его на педофилии, и я первый всажу ему пулю в лоб. Вот так. – Двумя пальцами Феликс вытер выступившую в уголках губ пену.
– Не понимаю, о чем вы?
– А о том, что в «русскую рулетку» играете вы, Глеб. И как мне кажется, давно. Вам безразлична не только ваша, но и любая другая жизнь. За вашим милым обликом скрывается бездушие. И если я еще в чем-то сомневаюсь, если я в состоянии оценивать свои поступки с точки зрения морали, общественной полезности и согласия с самим собой, то вы, похоже, не сомневаетесь ни в чем.
– Знаете, Феликс, вы всегда вызывали во мне уважение. Но не надо свою рефлексию возводить в достоинство. Тем более что вы-то ею совсем не страдаете. Вам нужно убедить себя в чем-то, поэтому вы горячитесь. Напрасно. Решимость написана у вас на лице, и через это не переступить. Сходили бы лучше в церковь. Там хотя бы грехи отпускают. Что касается меня, то мое, как вы выразились, безразличие еще никого не обезглавило. Впрочем, это самое неинтересное из всего, что сегодня было сказано. Кстати, – Глеб перехватил кий ближе к турняку и острием его указал на одинокий коричневый шар, замерший перед лузой, – как вам известно, партия в снукере продолжается до одного результативного удара, если ничего, кроме коричневого шара, на поле не осталось.
