«Туда ей и дорога! — заявил Лучо. — Дюиссане всегда было плевать на хуссейд».
«Само собой, — отозвался Воехота. — Она из табора. Ты когда-нибудь видел, чтобы треваньи играли в хуссейд? Удивительно, что она вызвалась с нами выступать. Исключительный случай».
«У треваньев свои игры», — заметил Гильвег.
«Например: «Кто кому перережет глотку?»», — подхватил Глиннес.
«Или: «Кто скорей обчистит трилля?»»
«Или: «Мерлинг, мерлинг, чей труп сегодня на ужин?»»
«А еще: «Что плохо лежало, то пропало»!»
Перинда усмехнулся: «Шерль мы всегда сумеем найти. Но где найдешь деньги?»
Глиннес нехотя выдавил: «Если бы я был уверен, что деньги не пропадут, я бы внес в казну тысяч пять».
Воехота почесал в затылке: «Я наскребу тысячу, так или иначе».
«Это уже шесть тысяч, — кивнул Перинда. — Я тоже вложу тысячу — точнее, займу у отца... Кто еще? Желающих пустить деньги на ветер больше нет? Давайте, раскошеливайтесь, чемпионы-голодранцы, не держитесь за карманы, все равно дырявые!»
Еще через две недели «Танчинары» встретились с «Океанскими канчедами» на огромном стадионе Океанского острова. Победителям причитались двадцать пять тысяч озолей — пятнадцать тысяч от проигравшей команды и десять тысяч от устроителей матча, продававших билеты. Новой шерлью «Танчинаров» стала Сахарисса Симоне, девушка из горного поселка Фал-Лал, приятная, наивная и хорошенькая, хотя не вполне одаренная невыразимым «сашео». Кроме того, многие сомневались в ее девственности, но никто не хотел поднимать этот вопрос. «Давайте все с ней переспим по очереди, и поставим точку ко всеобщему удовлетворению», — ворчал Воехота.
По той или иной причине «Танчинары» играли вяло и несобранно, допустив ряд непростительных оплошностей. «Канчеды» победили в трех раундах подряд. Тридцать пять тысяч зрителей имели возможность созерцать во всех деталях обнаженное — и вероятно целомудренное — тело Сахариссы. В итоге сумма сбережений Глиннеса сократилась до трех с чем-то тысяч озолей. Ошеломленный и подавленный, он вернулся на Рэйбендери, бросился в старое плетеное кресло на веранде и провел вечер, уставившись на отражение острова Амбаля в мутно-зеркальной воде плеса. До чего он докатился — хаос и разорение! Обнищавшие «Танчинары» унижены и вот-вот разбредутся кто куда. О том, чтобы выкупить Амбаль, и думать не приходилось. Дюиссана, вызывавшая в нем любопытство и странное возбуждение, тешила честолюбие, вращаясь в аристократических кругах. Глиннес, ранее не испытывавший к ней слишком теплых чувств, теперь готов был взорваться от одной мысли о Дюиссане в объятиях другого мужчины.
Через два дня после фиаско на Океанском острове Глиннес прибыл в Вельген на пароме, чтобы найти покупателя двадцати мешкам превосходных рэйбендерийских мускатных яблок, и скоро заключил сделку. До отправления парома в обратный рейс оставалось больше часа, и Глиннес зашел перекусить в небольшой ресторан, помещавшийся наполовину во внутреннем помещении и наполовину в тени беседки, увитой фульгериями. Запивая бутерброд с сыром кружкой пива, он обозревал вельгенских горожан, спешивших по делам... Вот прошла стайка фаншеров-ортодоксов — серьезные, бдительные молодые люди с почти военной выправкой, сурово устремившие взоры вдаль, чтобы показать, как они поглощены величественными идеями и знамениями грядущего... А вот идет ментор Акадий — спешит, наклонив голову против ветра, придерживая руками развевающиеся полы фаншерского серого пиджака... Подождав, пока ментор не подошел ближе, Глиннес позвал его: «Акадий! Присядьте, отдохните, опрокиньте кружку пива!»
Акадий остановился — так, будто наткнулся на невидимое препятствие. Вглядываясь в тень, чтобы понять, кто его зовет, ментор пару раз обернулся через плечо и поспешно скользнул в кресло рядом с Глиннесом. Лицо его подергивалось нервной гримасой, голос звучал резко и напряженно: «Кажется, отвязались — надеюсь, что так».
«Кто? — Глиннес посмотрел вдоль улицы туда, откуда появился Акадий. — Кто от вас отвязался?»
На прямой вопрос ментор всегда отвечал уклончиво: «Нужно было отказаться от поручения — сколько беспокойств, сколько волнений! Пять тысяч озолей, подумаешь! Обезумевшие от жадности треваньи наступают мне на пятки и ждут малейшей неосторожности. Курам на смех! Пусть заберут свои тридцать миллионов и мои несчастные пять тысяч впридачу, пусть изготовят на эти деньги самую дорогую во Вселенной затычку себе в задницу, чтоб благодарное человечество восхищенно любовалось и прищелкивало языками!»
«Другими словами, вы собрали выкуп — тридцать миллионов озолей», — догадался Глиннес.
Акадий досадливо кивнул: «Уверяю тебя, это не настоящие деньги — то есть, из них я могу потратить только пять тысяч, мои комиссионные. Остальное — пачки разрисованной бумаги». Ментор раздраженно ткнул кулаком небольшой черный портфель с серебристой застежкой: «Тридцать миллионов. Бесполезная макулатура!»
«Бесполезная — для вас».
«Разумеется, — Акадий снова оглянулся. — К сожалению, абстрактная символика доступна не всем — точнее выражаясь, в процессе мышления разные люди используют разные символы. То, что в моем представлении олицетворяет дым и огонь, страх и боль, у некоторых вызывает совсем иные ассоциации, среди которых преобладают дворцы, космические яхты, ароматные фимиамы и запретные наслаждения».
«Короче говоря, вы боитесь, что деньги у вас украдут?»
Подвижный ум Акадия не позволял останавливаться на подтверждении очевидных выводов: «Сознаешь ли ты масштабы злоключений, уготованных человеку, присвоившему, растратившему или не сумевшему сохранить — что в данном случае равноценно — тридцать миллионов, принадлежащие Сагмондо Бандолио? Дальнейшее нетрудно предсказать. Бандолио: «Джанно Акадий, будьте добры предъявить доверенные вам тридцать миллионов озолей». Акадий: «Взывая к вашей доблести и уповая на ваше долготерпение, вынужден сообщить, что упомянутой вами суммы у меня нет». Бандолио... увы! Воображение отказывает. Возможности превосходят любые разумные представления! Последует ли холодный приказ? Приступ ярости? Презрительный смех?»
«Если вас в самом деле ограбят, — заметил Глиннес, — по меньшей мере вы сможете удовлетворить любопытство».
Акадий признал справедливость иронии лишь мимолетным укоризненным взглядом: «Если бы я знал наверняка, кого и чего следует опасаться, кого избегать, чего не делать...» Ментор не закончил.
«Вам что-нибудь фактически грозит? Или просто нервы шалят?»
«Нервы-то шалят, спору нет, но таково мое повседневное состояние. Я ненавижу неудобства, я в ужасе от одной мысли о боли, я отказываюсь признать даже отдаленную перспективу смерти. А теперь все эти обстоятельства нависли надо мной подобно глыбе, готовой обвалиться в любой момент».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
