Осторожно взрезав ему толстый кишечник, Талвела озабоченно сказал:
— Вот дела! Они же голодные! По крайней мере, два дня ничего не ели!
Рядышком тяжело рвало последнего оставшегося в живых танкиста… действительно, рвало одной водой и желчью…
… С трудом подбирая слова, танкист, оказавшийся наводчиком, служащим по первому году, осеннего призыва, рассказывал:
— Нас комдив, товарищ Котов, построил… Велел прорываться. Вперед и вперед! Мы пошли… белофинны стрелять начали… Пехота тут же залегла. Мы трижды возвращались, товарищ младший лейтенант трижды выходил из танка и трижды их в атаку за собой поднимал… А потом по радио нам сказал комдив, мол вперед, только вперед, иначе он всех расстреляет! Мы и поехали… сначала выскочили на белофинскую кухню, нам повар черпаком грозил! Потом ехали, ехали… другие машины остановились, а мы пошли дальше.
— Зачем? — ласково спросил Талвела.
— Так ведь комдив приказал!
— А почему остановились?
— Бензин кончился…
— А почему назад не ушли?
— Да как же танк бросить?! Он же наш, советский…
— Ну, мне все ясно. — сказал подполковник. — За твое сотрудничество я тебя отблагодарю. Микки, принеси вожжи…
Когда фельдфебель сноровисто вязал петлю, я осторожно спросил: — Пааво, а может мы его … того… пожалеем?
— Но ведь я и так его жалею? — не понял меня подполковник. Угостил сигареткой пленного, который прикурил её испуганно и неумело, как школьник за гимназическим забором.
Отрывайнен перекинул вожжи через ствол танковой пушки и потянул их на себя.
Танкист выронил из открывшегося рта дымящуюся сигарету, схватился обеими руками за ременный жгут, захрипел, вывалив язык, выплевывая вместе со слюной что-то вроде: Нееее нааа…
Потом, высоко поднимая колени, стал приплясывать, становясь на цыпочки, то одной, то другой ноги…
Его запрокинутое вверх лицо посинело, руки, раскинутые, как сломанные крылышки, затрепетали. Послышалось журчание, и из-под брючины полилась дымящаяся на морозе струйка.
Микки еще раз крепко подернул вожжи, и удовлетворенно произнес:
— Видно, не понравились тебе наши финские качели?
Но русский парень уже бессильно обвис, смотря в звездное небо мертвыми молодыми, полными слез глазами.
… Мимо нас медленно проплывал черный русский танк с висящей на его стволе черной, жутко вытянутой фигурой. Отрывайнен довольно и радостно, как объевшийся сметаной кот, сыто урчал. Дело в том, что подполковник велел ему наскоро обшарить советский танк, не особенно надеясь обнаружить там что-либо ценное для нужд разведки. Да и что там можно найти? Пулемет ДТ мы уже сняли, диски с патронами забрали… Оказалось, я ошибался! Свинья грязь везде найдет! Так и мой фельдфебель вынырнул из узкого люка с большой брезентовой сумкой, в которой были треугольничками свернутые письма красноармейцев, даже, судя по всему, не побывавшие в руках военной цензуры! А кроме того, добычей Микки стала полевая сумка, полная русских денег! (Как оказалось, погибший младший лейтенант был секретарем комсомольской организации танкового батальона Дубровским, пропавшим без вести 22 декабря 1939 года. Деньги, которые обнаружил и впоследствии присвоил М. Отрывайнен, за что был посмертно судим военным судом, были комсомольскими членскими взносами за месяц, а письма Дубровский собирался отправить на полевую почту. Именно после этого случая танки ВТ-5 получили жаргонное название «posti-vaunu», или почтовый фургон. Финны были хорошо знакомы с американскими вестернами, в которых почтовые фургоны возили письма и деньги. Прим. Редактора).
(Сожалею, что эта рукопись вообще попала в руки этой vitun в штанах, настучавшегонастучавшей в военную прокуратуру. Которая не преминула измазать грязью имя павшего бойца. Прим. Автора).
Довольный Талвела вначале попытался читать чужие письма, потом, благодушно махнув рукой, полез в свой рюкзак и достал из него завернутый в чистую холстину кусок аппетитно пахнущего копченого мяса:
— Вот, у лопарей оленинкой разжился! А меня всегда после работы на еду пробивает! Уж и не знаю, чем это объяснить?… Нервы, надо полагать… Микки, хочешь кусочек?
Отрывайнен с благодарным урчанием мигом запихал предложенный кусок себе за щеку.
— А ты, Юсси? — ласково и очень по-доброму улыбаясь, Пааво протягивал мне на лезвии ножа тоненький ломтик вкусно пахнущего мяса. Я машинально взял его, положил в рот, не чувствуя вкуса… И вдруг увидал на ноже Талвелы крохотное такое темно-бордовое пятнышко… совсем маленькое, у самой деревянной ручки…
Тяжелый приступ рвоты немедленно вывернул меня на изнанку.
Микки, поддерживая меня за плечи, сочувственно говорил:
— Не надо было вам у этих неопрятных лопарей их сосновый хлеб есть, вот что! Мне-то что, у меня желудок луженый, деревенский! Что хочешь выдержит… А вот вы человек культурный, городской…
… Спустя некоторое время, когда над верхушками елей взошла ледяная, равнодушная к человеческим страданиям луна, чей тонкий серпик повис острыми рогами кверху, Аксель вдруг снова резко натянул поводья…
— Что, еще один танк?! — подскочил, как ужаленный, Микки.
Но на этот раз это оказался автобус-фургон, сделанный на базе двухтонного грузовика отечественной фирмы «Sisu», но покрашенный в белый цвет. Фары автомобиля не горели, но в кабине был виден отблеск неяркого света. И по поднимающемуся сзади дымку было видно, что его мотор работает на самых малых холостых оборотах, чтобы только греть печку.
— Вроде наш?! — с сомнением произнес Талвела. — Или не наш?! Рисковать не буду!
И он поднял на сгиб руки трофейный пулемет, собираясь дать по машине очередь. Так, для порядка.
В эту минуту из двери фургона, громко ей хлопнув, выскочила на снег светловолосая девчонка в зеленом пальто поверх белого, испачканного темными пятнами халата и смешной шапочке с помпончиками…
— Ой, мальчики, как вы вовремя!! — затарахтела она, хватая за рукав тулупа семидесятилетнего мальчика Акселя. — Скорей, скорей…
— Что за спешка такая? Неуж ктой-то рожает? — недовольно проворчал, вылезая из-под теплой полости Микки.
— Хуже! У нас шофер помирает…
— Ну а мы-то здесь причем? — продолжал ворчать фельдфебель. — Я-то ведь не доктор?
— Да доктор у нас есть, сам Лео Скурник! Доцент! Вот он-то и попросил вас зайти…
Удивляясь этой нелепой просьбе, мы поднялись по узенькой металлической лестничке в теплый кузов. Там, слева и справа от прохода, на подвесных брезентовых койках стонали, бредили или безучастно лежали в забытьи раненые камрады…
А посреди прохода… Прямо на покрытом оцинкованной жестью полу кузова лежал молоденький солдатик, чем-то неуловимо похожий на того мальчика, только что зверски убитого нами: круглая, стриженная ежиком голова на тоненькой шейке, огромные испуганные глаза на бледном, как смерть, лице…
Над парнишкой склонился очень молодой и очень курчавый майор медицинской службы, с явными семитскими чертами лица. Такой нордический ариец, хоть кантором в синагогу приглашай.
Увидев нас, военврач сильно оживился:
— А, шолом, ребята! Помогите мне спасти этого самоубийцу!
— Почему самоубийцу? — с интересом спросил Талвела.
— Да мы на дороге стояли, повязки раненым меняли… Растрясло их! И тут догоняет нас русский танк. Подъехал, посигналил, а потом стал нас по обочине объезжать… Так этот герой выскочил из кабины и давай его штыком тыкать!
— ЗАЧЕМ? — ошеломленно вскрикнул я.
— А… нам… господин учитель… в школе… говорил… что у «руски»… танки фанерные…, — тихо простонал бедный дурачок.
— Ну, ноги я ему уже успешно ампутировал, конечно… но крови он потерял слишком много. Нужна трансфузия, причем прямая, из вены в вену… А у нас с Лайзой кровь, как на грех, третьей и четвертой…
— Даже не думай! — строго сказал мне подполковник. — И сам не сдам, и тебе не дам! Нам нынче ночью на морозе воевать… И людей на смерть вести.
— А у вас какая кровь? — с безнадежной тоской обратился майор к Микки.
— Э-э-э… вроде как у всех, красная?! — не понял его Отрывайнен.
— Эх ты, деревня… Что у тебя на последней страничке военного билета написано? — усмехнулся подполковник.
— Я такими гнусностями, вроде чтения военного билета, никогда не интересовался! И я не… А, вот, действительно написано: «I(0)+». Это хорошо или плохо?
— Подойдет! — обрадовался майор. — Браток, помоги боевому камраду, а? Ты кровь когда-нибудь сдавал?
— О господи, господин доцент! Что вы его спрашиваете? Когда он мог кровь сдавать и где? — с досадой буркнула медсестра.
— Сдавал я энту кровь! И может даже, что поболе вашего! — гордо произнес Микки, быстро, по-солдатски, раздеваясь по пояс. На его могучей, волосатой груди синела татуировка: пробитое стрелой сердце и подпись: «Не забуду Анни (соскоблено) Леёну». Сдавал!
