И тогда так называемый центральный бандеровский провод, чтобы спасти их жизнь, решил легализовать ряд своих членов, и они под чужими фамилиями расползлись по Советскому Союзу. Нужны, следовательно, соответствующие документы. Надо было немедленно найти человека, который согласился бы за деньги достать их. Разыскать его поручили Светлане — связной между центральным проводом и краевыми референтами СБ. Вскоре ей «удалось» встретить такого человека: им — под видом райисполкомовского работника — был Михаил Семенович Дудник.
Первая встреча с головорезами, вторая — они проверяют его личность. Проверка старательная, придирчивая до тошноты. Малейший промах — с третьей встречи он может не вернуться: законы волчьи. Однако третья встреча как раз все и решила.
В убогом демисезонном пальтишке, в фетровой шляпе, Дудник встретился со Светланой на безлюдной околице Львова — человек, замученный нуждой, за деньги он все сделает, Ради денег вынужден мерзнуть на резком февральском ветру, зуб на зуб не попадает: кто же этому не поверит?..
Среди белой снежной пороши никого, кроме Светланы, не видно. Однако каждой клеткой тела Дудник чувствовал, что за ним следят, что чей-то острый взгляд пронзает его убогое пальтишко насквозь, выведывает, нет ли под ним оружия. Но сейчас Михаил Семенович не чекист! Бывший учитель химии, а ныне работник райисполкома, он за большую сумму согласился достать документы. Ему нужны деньги, больше его ничто не интересует. Даже то, для кого эти документы предназначены. Таков закон деловых людей.
Светлана молча пошла впереди, Дудник — за нею. Вокруг — ни домика, ни деревца. Снежные хлопья слепили глаза, ветер пронизывал до мозга костей.
Ни зги не видно, и им обоим, и Дуднику, и Светлане, приходится ступать наугад в белые сугробы, лежащие поперек пути. Светлане ничего — она в сапогах, а его старые ботинки уже набиты снегом. Она даже не оглянется, словно его нет сзади. Наконец остановилась, и в этот же момент послышалось натужное, промерзшее похрапывание лошадей — словно из-под снега выросли сани с двумя заснеженными мужчинами. Молча остановили возле них лошадей, предложили сесть рядом. «Все в порядке… Поверили». Но куда они его везут?
За Куровичами ему завязали глаза. Лошади, устало фыркая, потянули сани дальше, и время — секунды, минуты, часы — словно повисло над ним, и уже не было ощущения времени. И в эти тяжелые минуты долг чекиста, сознание ответственности за выполнение важного задания подсказывали ему — крепиться, выстоять, перенести трудности.
А потом лошади остановились, и ему развязали глаза. Хотя бдительность разведчика не притуплялась в нем на протяжении всего пути, но сейчас ожила с новой силой: где я?.. (Позднее, недели через две после этого, выяснилось, что его, с целью запутать следы, полтора часа возили по кругу). К приземистой, полузасыпанной снегом хате, возле которой остановились лошади, подступал темно-сизый лес, зазубренной подковой тянувшийся с запада на северо-восток.
Едва переставляя оцепеневшие ноги, он покорно пошел вслед за Светланой в хату. Не успел переступить сенной порог, как из углов выскочили обвешанные немецкими автоматами два бандита и молча ловко обыскали его карманы. Так же безмолвно отошли, и один стволом указал на дверь: заходи, мол.
За столом возле бокового окна под низким потолком сидели четверо. Очевидно, его ждали, потому что все изучающе-настороженно смотрели на него, держа руки на автоматах. Кажется, сделай он малейшее движение — и они повскакивают с мест.
Он, устало склонившись на притолоку, сказал:
— Дорого обойдется мне это путешествие…
— Не мы цену устанавливали, — вскинул брови крайний от дверей. (Очевидно, он был здесь старшим). — Мы воюем за свободную Украину, а не за деньги. Тебе захотелось денег — будешь иметь, если… — он нетерпеливо заерзал на стуле, — если ты честный человек!
— Все, что вам нужно, я постараюсь сделать, — ответил он.
— Наименьшее наше подозрение — и ты поплатишься жизнью. Ты думал об этом?
— Я об этом не думал, ибо меня не в чем подозревать, а согласился достать документы только потому, что мне нужны деньги. Я знаю, чем рискую: меня могут судить и засудят, если узнают…
— Все будет зависеть от тебя.
— Не только от меня.
— За нас можешь не бояться, мы умеем уважать смелых.
— Уважение мне не нужно, у меня с вами деловые отношения, я вам документы — вы мне деньги! — сказал громче, и лицо старшего заметно побледнело, однако он сдержанно промолвил:
— От нас ты вернешься либо с деньгами, либо без головы… Где родился?
— В Кременце.
— Родители где живут?
— Родители умерли.
— Кто это подтвердит?
— Пошлите в Кременец людей.
— Мы знаем, что нам делать. Кто подтвердит в Кременце? Фамилии?
— Соседи, они еще живы.
— Во Львове где живешь? Почему пошел работать на советов?
— На улице Подвальной. Работаю, потому что нужно жить.
— Нам документы нужны, сможешь достать?
— Смогу.
— Что для этого требуется? Кроме денег, разумеется?
— Фотокарточки этих людей.
— Фотокарточек мы не дадим, нам нужны чистые бланки, сможешь достать?
— Нет.
— Почему?
— Без подписи документы не действительны, однако никто их не подпишет без фотокарточек, никто не возьмет на себя такую ответственность. Даже за деньги — безнадежное дело, и если вы не сможете дать фотокарточки — разговор наш ни к чему…
Наступила длинная гнетущая пауза, лишь в трубе жалобно завывал ветер да за окном простуженно фыркнула лошадь. Тот, который допрашивал, наклонился к своему соседу, что-то шепнул ему и снова обернулся к Дуднику:
— Есть хочешь? Тебе придется пожить у нас.
— Жить долго у вас я не смогу, у меня государственная работа, и если я не появлюсь, меня будут искать.
— Мы постараемся, чтобы тебя не нашли, — впервые улыбнулся «старший», однако улыбка была угрожающей, застывшей. Он поднялся и широким шагом подошел к двери, остановился возле Дудника. — Окажешься честным — мы позаботимся о том, чтобы тебя не спросили, где и с кем ты был в эти дни… Гнида! — крикнул властно в сени. В дверях мигом появился один из тех, который недавно обыскивал его карманы. — Накорми этого пана и постели кровать, да гляди, глаз с него не спускай!
— Не для того я приехал к вам, чтобы удирать, — сказал Дудник, — однако я не хотел бы здесь долго задерживаться. Пока это единственное мое желание.
— Постараемся его исполнить, а теперь иди с ним. Гнида, гляди в оба!..
Комната по другую сторону сеней была тоже маленькая, как и та, из которой его только что вывели, — чисто побеленные стены, два перекошенных от времени окошка. Ни стола, ни стульев. Лишь в углу деревянная, покрытая сеном кровать. От стен веет запустением и морозом, наверное, отапливается не часто…
Михаил Семенович зябко пожал плечами и сказал:
— В этом подвале мне жить? В этой холодине?
— Благодари бога, что не в снегу, — ответил Гнида и поспешно, как-то виновато добавил: — Сейчас принесу дров, натоплю.
Гнида действительно вышел, и Дудник видел в замерзшее окно, как он, придерживая рукой автомат, побрел по глубоким сугробам в лес. Шел тяжело, будто нес на плечах тяжесть, так, как ходят крестьяне, уставшие от нелегкой своей работы. «Кто он — горемыка, оторванный от земли, или кулачий сынок, которому нужна Украина с панами, с кнутом и палкой? Одурманенный «вождями» или сам из тех, кто распространяет вокруг этот человеконенавистнический угар?.. Кто он?..»
Но, как ни удивительно, не почувствовал к нему неприязни, скорее увидел в этом угловатом, неповоротливом «боевике» обиженного человека. Пусть не сейчас, не сегодня, думал Дудник, но настанет такой день, когда этот блудный сын поймет, что он ошибался, и пойдет праведным, честным путем. Поймет… Он и разговаривает как-то виновато — так, словно что-то скрывает… Это точно!
Михаил Семенович отвернулся от окна и от неожиданности застыл: на стене возле печи темнело большое пятно крови. Кто-то пытался его соскоблить, но оно так и осталось темным пятном. Вокруг пятна были рассеяны небольшие, тоже темные, кровавые пятнышки. Чья жизнь оборвалась в этой крестьянской хате? Какими были те последние слова, те невинные вопли? Где-то же они есть, они не могли исчезнуть бесследно, они впитались в стены, в окна, в двери, чтобы, когда придут сюда люди, их услышали — и отомстили.
Дудник почувствовал, что под шляпой зашевелились волосы, потому что в хате вроде бы действительно кто-то закричал — надрывно, со смертельной тоской в голосе. Вдруг тот крик оборвался, лишь стон еще сползал тихо и безнадежно по стенам на пол, становясь все слабее и слабее…
Ой вытер ладонью лоб и присел на кровать: спокойствие, прежде всего спокойствие… ты первый из тех, кто пришел мстить, поэтому пока не нервничай, не обнаруживай пока своей ненависти к убийцам. Это твой долг, это приказ!..
