оттереть их. Она не заметила, когда младший дель Торрес успел переместиться; обнаружила его, уже сидевшим на полу, возле её ложа, смотревшим просительно, снизу вверх.
— Не настаиваю на ответе сейчас…
Он осторожно осушил её слёзы платком.
— Просто знай о моих чувствах, несравненная донья. Белль, моя Белль… Знай — и подумай, как нам жить с этим дальше. Я ничего не хочу делать тайно или бесчестно, я сам обо всём переговорю с матерью и братом. Если ты выберешь Георга — я пойму. И покину Эль Торрес, чтобы не мешать вашему счастью. Но пока есть ничтожнейший шанс, что именно я окажусь для тебя дороже, моя донья — буду держаться за него зубами, когтями и чешуёй. Пока ты не скажешь «нет». Прости, что явился неподобающим образом, но надо же было всё это сказать!
Он бережно поцеловал ей руку, а потом и ладонь, и впервые Мирабель почувствовала не мимолётное касание, а нежное долгое прикосновение чужих горячих губ.
— Я вернусь за ответом.
Он отступил, а спустя мгновенье скрипнула дверь, опять потянуло холодом и хлопнули снаружи сильные крылья. Мири почувствовала, как спрыгнула с постели Рейли, мало того — схватила её за плечо, чуть ли не сдёрнула на пол:
— Мири, скорее, давай посмотрим! Ведь настоящий дракон!
Слёзы высохли.
Мелькнула секундная обида — как же так, ей даже не посочувствовали! — но тут же была оттеснена восторженной мыслью: дракон! В небе! Непременно увидеть, хоть одним глазком! И вот уже они с кузиной, замерев на башенной площадке, с восторгом любуются прекрасным крылатым созданием, словно выточенным из обсидиана, плавно парящим над Каэр Кэрролом.
Лишь когда исчезла в белёсых облаках чёрная точка, Мири вернулась мыслями на землю и подумала: что-то здесь не так. Декабрь. Заснеженные крыши замка. Обледеневшее ограждение смотровой площадки. Звёзды в просветах туч сияют крупно, как здесь говорят — к морозу. А они с двоюродной сестрицей стоят в лёгких батистовых сорочках, босиком, открытые всем ветрам, но совершенно не чувствуют холода. Что это?
Печально улыбающаяся и показавшаяся в тот момент не ровесницей, а взрослой мудрой женщиной, Рейли потянула её за плечо.
— Какая ты счастливая, Мири! Тебя любят такие мужчины!
…Прикрыв за собой застеклённую дверь, она уловила снаружи какое-то движение и обернулась.
Сперва ей показалось, что с крыши замка съезжает громадный пласт снега. Но белая масса отчего-то не поехала вниз а… воспарила, раскинув прекрасные молочно-сияющие крылья. Мири зажмурилась. Нет-нет, это всего лишь завихрения, это опять метель, хватит с неё драконов! Да и откуда здесь ещё один?
…А утром в Каэр Кэрроле появилась донна Софья.
Одна. И пожелала побеседовать с ней наедине.
— Сыновей своих люблю одинаково, — говорила сухо, глядя не на Мирабель, а в пламя камина. — Иллюзий не питаю: кого бы ты ни выбрала, оставшийся будет несчастен. Уж насколько долго — не знаю; но выбор женщины у нас уважают, поэтому придётся смириться. Думай, Мирабель Карраско, думай.
И, смягчившись, добавила:
— Мне что от одного сына внуки, что от другого: равно любимые будут. И долгожданные. Но выбирать из женихов единственного тебе всё же придётся.
Глянула жёстко.
— Не сможешь понять, кто дороже — представь, кого страшнее потерять.
И ушла, более ничего не сказав. Оставив Мирабель в смятении.
Как это — потерять? Не станет же донна Софья… Да нет же, совсем не это она имела в виду! Просто, должно быть…
Тимур ведь проговорился, что если она, Мири, станет чужой женой, он покинет родовое гнездо. Уедет.
А если она выберет Теймура — что тогда? Оставит ли Георг семью и Клан, удалится ли на чужбину залечивать сердечные раны?
Вряд ли. Что за чушь она себе надумывает? Георг — будущий Глава, он уже сейчас вникает во все дела матери, проводит судебные разбирательства, колесит по стране… Он настолько поглощён делами, что не находит времени на невесту. Что уж говорить о жене! Будут ли они вообще видеться?
Какое уж там сердечное страдание… И потом, не сам ли он ещё при первой встрече сказал, что их брак, скорее всего, будет фиктивным? Недвусмысленно дал понять, что протягивает руку помощи, дабы спасти Мири от корыстной родни? Он прекрасный, благородный, добрейший… и настоящий друг. И никогда не глядел на брата с затаённой яростью, когда тот, к примеру, целовал ей руку. А вот сам Тимур — тот смотрел. И сдерживал… ревность. Да, теперь она понимает, что это ревность.
Выходит, с самого начала так оно и было? Один её пожалел, а другой влюбился?
Нет, Георг, разумеется, никуда не уедет. Лучше Мири с Тимуром скроются где-нибудь далеко-далеко, сбегут ото всех.
Вздрогнув, она прогнала малодушные мысли. И целых полчаса убеждала себя, что не сможет ответить вероломством на доброту Георга. А потом зарыдала, поняв, что, если потеряет Тимура, просто умрёт от тоски. Вот упадёт и умрёт. Сердце разорвётся.
И когда в ту же ночь небо пересекла чёрная тень, Мирабель рванулась на балкон, готовая ко всему, в шубке, шапочке, в сапожках, и, не дожидаясь приглашения, вскарабкалась на подставленную чешуйчатую спину, словно выточенную из обсидиана. Небо распахнулось — и приняло её выбор.
* * *
— Вот оно, значит, как вышлоу… — бормочет кот. — А Хозяина она, выходит, так тогда и не узнала и ничегошеньки-то не поняла. А ведь всё могло сложиться совсеум иначе!
Вздохнув, он приподнимается на задних лапах и хлопает передними об землю. Этот магический жест мне уже знаком, и я с замиранием сердца ожидаю очередных чудес. Они не заставляют себя ждать.
Плед, на который опускается наша гостья, утомлённая долгим рассказом, неторопливо взмывает вверх, слегка прогнувшись под тяжестью её тела. На высоте не более полуметра от земли он, словно ковёр-самолёт, осторожно переносит драгоценную ношу к двум ракитам, стоящим на пригорке, и растягивается между ними на манер гамака. Но этим дело не заканчивается. Трава под импровизированным гамаком вспухает, разрастается в упругую перину; стволы деревьев преобразуются в высокие изголовье и изножье, и вот уже Мирабель спит на самой настоящей кровати. Высунувшись из дупла в соседнем дереве, мелодично ухает сова и стряхивает с крыльев несколько пёстрых перьев и пушинок. На наколдованное ложе они опускаются подушками и лёгким, но по виду очень тёплым покрывалом.
— Оrdinaria somno. Соун обыкновенный, — комментирует Баюн. И добавляет с плохо скрываемым раздражением: — Опять р-работать…
— Опять?
И, хоть я не в
