— Прости, не смогла сдержаться, — нарушила молчание Алина. — Захотелось поцеловать тебя в затылок.
— Чего еще тебе хотелось?
— Еще? Поцеловать тебя в губы, — ответила она с серьезным видом. — Но уже расхотелось. Ладно, не буду нарушать твою байроническую кручину.
— Дай руку.
— Зачем? — попятилась она, пряча руки за спину.
— Просто дай.
Алина помедлила и неохотно протянула руку. Вирский долго разглядывал и гладил ее ладонь, точно хотел оттереть загадочные потускневшие письмена на коже.
— Знаешь, как называется эта точка в центре ладони? — Он вскинул на нее глаза. Алина настороженно молчала. — Это точка отчаяния.
Она медленно высвободила руку, перехватила на лету его запястье, поднесла кисть к губам, перевернула и поцеловала ладонь.
ДО
Улицы оживали в пять, вместе с открытием абсентных. Поток отполированных дождем зонтов завинчивался в водовороты возле гиробусных остановок и станций метро. Брусчатка отражала зыбкие, растушеванные тени прохожих. Деревья оголенными каркасами ветвей впадали в небо. В сумерках просыпались фонари — сгустки тумана — и, не разрывая дымовой завесы, источали млечный дым, бледнея с приближением утра, прогорая полностью, до бледного белесого глазка. Ночь напролет длилась агония неона: ритмично вспыхивали отблески реклам, стрелки, обольстительно переливаясь, указывали путь в кабак, бордель, казино, сулили услады самые райские, утоление жажды самой неистовой, страстей столь необузданных, на какие только осмелится ваше воображение и хватит наличных средств.
В текучем мире прирученного неона все было фантастично. На улицы стекались участники ночной мистерии: помятые гуляки, наркоторговцы, малолетние преступники и питомцы сиротских приютов, закаленные в горниле пенитенциарной системы, гетеры, натасканные сутенерами на клиентов и готовые деморализовать противника дешевыми прелестями, потрошители кошельков и виртуозы облапошивания, околпачивания и выколачивания денег из обывателя. Вывески, как паучьи гнезда, висели над дорогой, и где-то рядом обретался членистоногий гурман, готовый высосать из жертвы нажористый раствор. Изо всех щелей таращились существа с корундовыми глазами.
На улицах ночного города развертывалась сказка, где кривда правду борет.
ПОСЛЕ
— Потом пришла Алина с разбитой камерой, — частил Фикса, словно боясь недосказать забавный анекдот. — Вирский стал допытываться, та заартачилась. Ну и началось. — Он страдальчески закатил глаза. — Ушли они вместе.
— Когда? — спросил Леман.
— Пару часов назад.
С канала донеслись сиплые свистки буксира.
— Почему бы тебе ради разнообразия не посмотреть на меня, а не сквозь или в сторону? — Вирский требовательно повернул Алину к себе лицом.
Та прислонилась спиной к стене и прикурила, чиркнув зажигалкой.
— Выплюнь эту блядскую сигарету.
— Мне нравится моя блядская сигарета, — Алина затянулась и выдохнула дым, глядя себе под ноги.
— Стоит на секунду отвернуться — и город лежит в руинах.
— Вот и держись от меня подальше.
— Может, мне нанести визит вежливости твоему отцу?
— Он-то тут при чем?
— Ты его тайком фотографируешь. Это ведь он был на тех снимках. Он совсем тобой не интересуется?
— А почему он должен мной интересоваться? У него своя жизнь, он мне ничего не должен. Я сама о себе позабочусь.
— Хорош папаша, нечего сказать.
— Тот факт, что он не любит дочь, еще не делает его плохим человеком. Он не обязан меня любить. Вблизи я его видела всего несколько раз, и он не выражал желания продлить знакомство.
— Какая невъебенная красота поступка.
— Забудь. Я сама разберусь с отцом и со всем остальным. Не вмешивайся.
— Не вмешивается пусть твой папаша.
Алина отстранилась:
— И правильно делает. Я отдаю энергию, больше я ничем не интересна.
— Возьми мою энергию. Выпей всю мою кровь. — Он посмотрел на нее с какой-то обреченной тоской: — Я бы любил тебя, если бы ты мне это только позволила.
— Поздно меня любить. Мне это больше не нужно.
ДО
Птицы были на месте и терпеливо выжидали.
Я сел в оконной нише с блокнотом и углем и рисовал, пока у меня перед глазами не поплыли круги и не отяжелел затылок. Птицы больше не казались мне отвратительными. Страха перед ними я не испытывал. В них не было жестокости — только спокойная уверенность и хладнокровие. Добровольное заточение во внутреннем дворике не приносило им ни радости, ни удовлетворения. Они просто делали свою работу. Я с ними примирился.
ПОСЛЕ
Алина наотрез отказалась фотографироваться для театральной афиши. Крюгерша изрыгала пламя и сыпала угрозами. Мальстрём был слишком поглощен драматургическими трудностями, чтоб отвлекаться на административные, и на внешние раздражители не реагировал. Огнедышащая Нора натравила на дрянь администрацию, но их хоровые увещевания не произвели на дрянь должного впечатления. Ассистентка продолжала напористое наступление, но коллективные крики ни к чему не привели, и на афише появились только Жан с Кристиной. Нора утешилась упоминанием собственного имени рядом с режиссерским.
Во время генеральной репетиции Мальстрём расхаживал между рядами, глядя себе под ноги с какой-то жутковатой безмятежностью, то замедляя, то ускоряя шаг согласно партитуре пьесы, будто движениями тела дирижировал действо. Вид у него был издерганный, но окрыленный, как у больного, который упивается своим недугом, всеми его пугающими и разрушительными проявлениями. Происходящее на сцене было проникнуто тем же болезненным напряжением. Актеры существовали порознь, каждый в своей отдельной световой капсуле; импровизировали, поддерживая пульсацию ритма и игру контрастов, как в джазовой пьесе; диалоги дрейфовали к пантомиме; импровизация выплескивалась в зал — там танцевали тени, там прятался непроницаемый, недосягаемый отец; ближе к концу Жюли преображалась в дзанни в черном трико, с черной смеющейся и белой скорбной половинами лица, и била зеркала, которые кружились вокруг нее в шутовском хороводе и отъезжали за кулисы, влекомые фигурами в трико; и угасала в плотной тишине, вместе со зрительным залом погружаясь во тьму, как под воду.
Подкараулив Алину возле гримерки, Крюгерша попыталась закогтить ее и уволочь к журналистам, которые утолили духовную жажду и теперь изнывали от жажды коммуникабельной.
— Страдать фигней в мои планы не входит, — Алина осторожно отцепила окольцованную клешню Крюгерши.
— По-твоему, интервью — фигня? — трясла пергидрольными локонами та.
— Именно.
— Ты будешь делать то, что делают все нормальные люди, — не терпящим возражений тоном скрежетала Крюгерша. — Отвечать на вопросы, фотографироваться и так далее.
— Перспектива лицезреть собственную рожу на каждом столбе не приводит меня в состояние экзальтированного восторга.
— Милая Алина…
— «Милая» из ваших уст звучит как оскорбление.
— Ты мне достаточно трепала нервы, дрянь!
— Вот видите, — похвалила Алина, — вы можете не лицемерить, когда захотите. Как было б здорово, если б вы не лезли в мою личную жизнь и не пытались меня социализировать. Режиссер бы режиссировал, осветитель освещал, уборщица убирала, все занимались бы своими непосредственными обязанностями. Мир стал бы лучше.
— Я пожалуюсь режиссеру!
— Жалуйтесь. Нужно же вам чем-то заниматься. Куда-то деть кипучую энергию.
— Я не хочу слышать никаких возражений!
— А я не хочу коммуницировать с общественностью. Думаю, общественность это как-нибудь переживет. Смиритесь с этим наконец и оставьте меня в покое.
— Я найду на тебя управу!
— Только поскорей, а то это становится утомительным.
— Ты еще об этом пожалеешь, — прошипела Крюгерша.
— Милая Нора, идите на хер.
ДО
Мор раздобыл мне беретту. Учитывая паутину полезных знакомств, которой он опутал город, это не представляло особого труда.
