побросали оружие. Другие с удивлением посмотрели на своих офицеров на шканцах… которые, в свою очередь, с изумлением уставились на совершенно незнакомого человека, нагло спускающего их флаг.
Два младших офицера бросились вперед, выхватывая из ножен богато украшенные шпаги. Я отпустил канат и снова выхватил катласс, все еще не зная, схватить ли канат флага и нырнуть за борт, или защищаться. Ближайший офицер решил за меня, приняв Первую Позицию, как учил мой французский учитель фехтования. Со словами Эрикссона в ушах я сделал три шага вперед и соединил мощный замах катлассом, чтобы отбить его клинок, с колоссальным ударом ногой ему в мошонку, который поднял его с земли и мгновенно вывел из боя.
Другой нападавший был уже почти на мне, но я обошел его упавшего товарища, чье тело теперь лежало между нами. Второй противник выглядел более компетентным фехтовальщиком; он уверенно взмахнул клинком и легко двигался на носках, пока мы кружили вокруг стонущего тела. Его глаза были прикованы к моим рукам и мечу, пытаясь предугадать мои движения, как и подобает хорошему фехтовальщику, но по правде говоря, у меня не было великих приемов, которые сгодились бы против опытного противника. Моя нога споткнулась об упавшую шпагу его товарища, носок моего правого сапога оказался под клинком у эфеса. Это подало мне идею, которая, вероятно, не сработала бы, если бы старший офицер мне не помог.
— Не обращай на него внимания, флаг, флаг! — закричал офицер, все еще стоявший у леера.
Мы оба инстинктивно взглянули на офицера, который, как я увидел, теперь вытащил пистолет и целился в меня. Мой противник затем быстро рискнул бросить взгляд на флаг, который теперь наполовину свисал с кормового леера корабля. Это было то отвлечение, которое мне было нужно.
Все произошло одновременно. Моя правая нога подбросила шпагу, лежавшую у меня на подъеме, в воздух, в сторону лица моего противника. Он краем глаза заметил летящий на него металл, и его клинок инстинктивно метнулся ему навстречу. Я ринулся вперед в классическом выпаде, наступив при этом на упавшего противника, который застонал и шевельнулся у меня под ногой. Стоявший противник понял, что моя рука не была привязана к первой шпаге, а вместо этого — к другому клинку катласса, который теперь устремился к его незащищенному боку. Я бы его достал, но испанский офицер у меня под ногой шевельнулся и вывел меня из равновесия, и поэтому вместо точного удара мой клинок лишь оставил глубокий порез на его боку. Но теперь я был в растянутом положении, и стоявший противник торжествующе ухмыльнулся, замахиваясь клинком на мою шею и плечи. Потеряв равновесие, я никак не мог вовремя восстановиться, чтобы блокировать удар, и не в первый раз с тех пор, как я встретил Кокрейна, я был уверен, что умру. Затем, необъяснимым образом, лицо фехтовальщика исказилось, и он начал падать, роняя оружие. Я поднял глаза и увидел, что пистолет старшего офицера дымится, а на его лице — выражение ужаса. Стоя с противоположной от моего пореза стороны, он, должно быть, предположил, что я пронзил его товарища насквозь. Он выстрелил в меня и с расстояния около восемнадцати футов промахнулся, попав вместо этого в лейтенанта.
Лейтенант теперь стоял на четвереньках с рассеченным правым боком и пулевым ранением в левом. Старший офицер все еще застывшим взглядом смотрел на то, что он натворил. Я двинулся на него, направив свой окровавленный меч.
— Прикажите своим людям сдаться, — сказал я.
С мечом, не извлеченным из ножен, он смотрел мимо меня на своих павших офицеров и на флаг, который теперь был полностью спущен и рисковал упасть в море, но, казалось, все еще колебался. Я был уже всего в шести футах от него, и, подойдя ближе к лееру, я увидел, что, хотя многие испанцы прекратили сражаться и смотрели на офицера на шканцах, в некоторых местах бой все еще продолжался, слышались крики, звон стали о сталь и редкие выстрелы пистолетов. Нас по-прежнему было во много раз меньше. Я вспомнил слова Кокрейна о том, что нужно держать их в замешательстве, и понял, что должен покончить с этим быстро. Левой рукой я вытащил один из пистолетов, взвел курок и нацелил его в голову офицера.
— Последний шанс, — сказал я, — прикажите своим людям сдаться.
Когда он уставился в черное дуло пистолета, которое слегка дрожащая рука направляла в его сторону, офицер, казалось, пришел в себя, повернулся к своей команде и приказал им бросить оружие. Раздался обнадеживающий стук металла о дерево, когда оружие упало на палубу, а тех, кто все еще сражался, растащили их товарищи.
Я стоял, держа офицера на мушке, но краем глаза видел, как Кокрейн и Эрикссон пробиваются сквозь толпу на палубе ко мне. Они взбежали по трапу на шканцы. Кокрейн окинул взглядом мой окровавленный меч и двух лейтенантов, лежащих теперь на земле, и хлопнул меня по спине:
— Молодец, Флэшмен, очень хорошо! — Он подошел к лееру и крикнул вниз команде «Спиди»: — Разоружить их и спустить в трюм, живо!
Я взглянул на Эрикссона, который выглядел как нечто из ночного кошмара. Он был с головы до ног забрызган кровью, а его руки и огромный боевой топор были покрыты запекшейся кровью. В глазах у него тоже был дикий блеск. Он был в ярости берсерка. Такое иногда видишь в бою: человек порой находит дикое упоение в убийстве и хочет убивать, убивать и убивать, не думая ни о чем другом. Человек в ярости берсерка стоит десятерых в бою, — не то чтобы я когда-либо испытывал это чувство, хотя однажды был близок к этому на дебатах с какими-то либералами в клубе «Реформ».
Эрикссон вскинул топор на оставшегося на ногах испанского офицера и прорычал на него, словно вызывая на сопротивление. Но офицер в ужасе смотрел на огромного датчанина и быстро протянул свой меч в знак сдачи Кокрейну, который принял оружие и не вернул его. Я посмотрел вниз на главную палубу, и команда «Спиди» деловито, не слишком церемонясь, проталкивала испанцев к люку в трюм, но, учитывая их число, потребовалось несколько минут, чтобы всех их спустить вниз. Оказалось, что невредимых пленных было двести шестьдесят три человека, которыми управляла лишь малая часть этого числа.
Арчи и несколько человек из абордажной партии уже разворачивали одну из больших карронад, чтобы она прикрывала люк на случай каких-либо неприятностей. По большей части испанцы позволяли себя сгонять вниз, лишь
