Читаем без скачивания Дорога на две улицы - Мария Метлицкая

Елена, постаревшая как-то внезапно и сразу, худая до прозрачности, а оттого словно стеклянная, хрупкая, и отец, такой же сухой и седой, смотрелись, словно брат с сестрой.

На лице Елены теперь постоянно блуждала слабая и нежная улыбка.

Улыбка счастливого и спокойного человека, не имеющего к жизни ни малейших претензий.

Как-то Ольга спросила:

– Не устаете друг от друга? Все-таки двадцать четыре часа вместе, без передыху.

Елена так удивилась:

– Что ты! Это самые счастливые годы моей жизни! ТАК с Борей у нас не было никогда. И знаешь, – грустно усмехнулась она, – я ведь в первый раз в жизни не думаю о деньгах! И это такое счастье! Представляешь? Просто не думаю, и все. А как это выматывало, Леля! Жизнь прошла в постоянном стрессе – хватит ли дотянуть до получки. Хватит ли на новые ботинки и куртки вам, детям. Надо откладывать на отпуск. На новый холодильник. Надо, надо. Одну прореху закроешь – на подходе другая. А сейчас… Благодаря тебе… Такое спокойствие! Уселись на шею дочке и радуемся! Ужас-то какой!

И она грустно и заискивающе, словно извиняясь, посмотрела на дочь.

– Да я так рада, мамочка! – воскликнула Ольга. И, покачав головой, тихо добавила: – Вот просто не может больше быть радости для ребенка, чем такие слова. От родителей, мам! Понимаешь? Шерочка с машерочкой вы мои!

Подробностей не требовалось – этим было сказано все.

Про Сережу никогда не говорили – не сговариваясь, словно тайным голосованием на эту тему наложено жесткое табу.

Ольга понимала – любой вопрос или воспоминание разбередят душу родителей и, как всегда, накроют непереносимым чувством вины.

После пожара на Сережу подали в розыск – единственное, что было сделано.

А что можно было придумать или предпринять еще?

Провести символические похороны? Уверенности в том, что он сгорел в том страшном пожаре, не было. Спокойнее было думать, что Сережа в бегах. Тем более история жизни его матери этому не противоречила вовсе.

Значит, если жив и если в бегах – оплакивать некого.

И Ольга понимала, что так, как сложилось, лучше для всех без исключения. Только это продлило родителям жизнь – отсутствие этого человека в их жизни.

Думать об этом было горько и стыдно. Стыдно признаваться в этом даже себе.

Елена о Сереже вспоминала нечасто, от случая к случаю. Иногда, когда показывали по «обновленному» телевизору передачи про беспризорников, коих расплодилось в новых реалиях бесчисленное множество (говорили даже, что больше, чем после революции и Второй мировой), она тревожно и опасливо вглядывалась в их лица и облегченно вздыхала, когда репортажи заканчивались.

Тогда ее тоже давило чувство стыда – был человек, и нету. Вот и весь сказ. Никто не грустит, никто не печалится. Все облегченно выдохнули – нет больше его в их жизни. Нет такого родственника.

И никто так и не сумел полюбить этого несчастного ребенка.

Никто. Ни жалостливая долготерпимица-бабушка, ни ответственная Ольга, ни эмоциональная Машка, плакавшая над каждым бездомным котенком. Не говоря уже про деда – ну, тому, понятно, не до сантиментов.

Елена почему-то была совершенно уверена – больше в их жизни он не возникнет никогда. Откуда эта уверенность? Ниоткуда. Никакого анализа – просто чутье, и все.

Машкин страстно-пылкий, бездумный и безумный роман постепенно начал сходить на нет. Тихо-тихо, почти незаметно.

Они еще продолжали кипеть в «вулкане страстей», еще отчаянно, как в последний раз, ругались. Так же отчаянно и бурно мирились, тут же бросаясь в постель. Часами выясняли отношения по телефону. Спорили по любому поводу. Обижались, громко бросали трубки, которые снова хватали, чтобы позвонить, с самого раннего утра, после бессонной ночи.

Клялись друг другу в вечной любви, снова упрекали друг друга: «Я люблю тебя глубже и сильнее». Писали друг другу яростные или нежные письма, которые передавали при встрече. Готовили друг другу сюрпризы. Но…

Через какое-то время, не сразу, оба вдруг, словно случайно, отметили – каждый про себя – что все ЭТО стало носить несколько другой характер. Слегка показной, что ли. И шла вся эта чересчур бурная и страстная их жизнь словно по накатанной. По инерции?

Это уже был просто их стиль общения. То, к чему они привыкли и без чего не могли жить.

А их любовь тем временем, замордованная страстями и выяснением отношений, тихо, словно мелкий ручей в сильную жару, иссякала и испарялась.

Пока не высохла и не обмелела до самого дна.

Они все еще продолжали встречаться. В прежних «уголках» их любви, где раньше они были так оглушительно счастливы. В старых, известных местах – в случайно и временно свободных квартирах его друзей и ее немногочисленных подруг.

Но теперь она могла отложить эту встречу по причине совсем не огромной важности. Чего раньше не могло быть в принципе.

Да и он манкировал встречами теперь довольно легко:

– Тяжелый день, устал, болит голова, только бы доползти до кровати, – знаешь ли, милая, возраст! Или, к примеру, защита диссертации коллеги на кафедре. А потом – банкет, – притворно-тяжело вздыхал он.

С банкетов этих, кстати, он прежде всегда сбегал – невыносимо смотреть на представителей научной интеллигенции, хватающих перед твоим носом бутерброд с соленой семгой.

Теперь они не ругались – поругивались. И довольно вяло.

И оба торопились домой. Грустно.

Машку это открытие почти придавило – она еще верила в любовь до гроба.

И потом, ведь так – так, как у них, – не было ни у кого и никогда!

А он облегченно вздохнул – не нужно принимать никаких решений. Вот просто никаких!

Не нужно ломать свою жизнь и жизнь жены. Не нужно оставлять «си`ротами» своих детей.

Еще не нужно разменивать квартиру, дачу и делить машину! Господи! Какое облегчение! Гора с плеч!

А ведь совсем, кстати, недавно ему казалось, что он на такое способен! Способен на все. Ну или на многое. Ради любви, разумеется.

А что это была любовь, он не сомневался. Совсем недавно не сомневался.

И вот как оно бывает! Как там в песне? Вот она была – и нету… Действительно, хм… Была – и нету.

Да и слава богу! Ведь тут без потерь не обошлось бы!

Жена его оказалась – даже сам, честно говоря, не ожидал – умницей. Большой умницей. Ни словом, ни жестом. Пережидала, усмехнулся он.

И – надо же – переждала! Кто бы мог подумать.

Правду говорят: жизнь прожить – не поле перейти. Столько нюансов, столько…

Как-то Ольга спросила Машку:

– Ну, как твой возлюбленный?

Та, выуживая из пачки печенье, словно мимоходом уточнила:

– Полюбовник.

Ольга смутилась:

– А что, есть разница?

– А то! – живо откликнулась Машка. – Еще какая! Неужто не понимаешь! Или прикидываешься?

Точное время расставания не определяли – мужества не хватало. Хотя оба понимали – вот эта встреча, скорее всего, предпоследняя. Ну или – предпредпоследняя. Так будет точнее.

Насмешка судьбы – в эту «предпредпоследнюю» Машка забеременела.

Расслабились, так сказать. Отпустили ситуацию. Потеряли бдительность.

Не виделись почти месяц – на свидании в Парке культуры (искать явочные квартиры обоим не хотелось) Машка довольно спокойно, в рабочем, так сказать, режиме, сообщила ему эту новость.

Он остановился как вкопанный и даже открыл рот.

Почувствовал, как липким потом покрылись ладони. Откашлялся – словно подавился – и тоненько, словно подросток, выкрикнул:

– И чего же ты хочешь? Чтобы я ушел из семьи?

Она подняла на него удивленные глаза и минуты две, словно видя его впервые, внимательно рассматривала.

А потом, легко вздохнув и посмотрев по сторонам, словно что-то потеряла, спокойно ответила:

– Что ты! Ни в коем случае! Как ты вообще мог об этом подумать?

И, словно сильно удивившись и даже его осуждая, медленно покачала головой.

Он нервно посмотрел на часы:

– Извини, важная встреча! Нужно спешить! – и залился краской.

Она важно кивнула и, словно проявляя заботу, поправила ворот его рубашки.

– Иди! – серьезно напутствовала она. – Конечно, иди!

Он нервно повел плечами, поспешно кивнул и, не оглядываясь, заторопился к выходу.

Она смотрела ему вслед – пока он не скрылся из виду.

Лицо ее было совершенно спокойно и, казалось, ничего не выражало.

Когда его силуэт почти растворился и смешался с толпой гуляющих, она вздохнула, поправила волосы и спокойно сказала вслух:

– Дурак. А в общем-то, жаль.

И поспешила в глубь парка – на озерцо. Посмотреть на лебедей.

Если они там еще есть.

Да! По дороге она купила стаканчик пломбира. С большим удовольствием, надо сказать, съела.

Вечером, когда старики уже спали, она вошла в комнату к Ольге. Та, уткнувшись в компьютер, работала – впрочем, как всегда, до поздней ночи.

Ольга ей кивнула:

– Сиди. Но – молчи.

Машка молчала недолго.

– Лель! А какие тебе нравятся имена?