– Вот скотина! – Альва поморщился и глотнул еще вина. Потом он посмотрел на эльфа, и мысли его приняли другое направление.
– Любовь моя, у тебя, кажется, чулок сполз. Я поправлю?
И, не дожидаясь ответа, залез Итильдину под юбку.
…Хозяин ювелирной лавки явно не ожидал их увидеть. Только что сидел, грустно подпирая рукой голову, прижав медяк к фингалу под глазом, – а тут вскочил, выпучив глаза, и попятился. Кинтаро аккуратно уложил ему под ноги двух громил, которые едва успели очнуться от предыдущего визита эссанти, пару раз врезал под дых, а потом сгреб за воротник и поднял в воздух.
– Эти дамочки – под моей защитой. И мальчишка-оружейник тоже. Еще хоть раз посмотрите в их сторону – ноги повыдираю, – лаконично сообщил он.
Демонстрация была столь убедительной, что ювелир, докладывая о случившемся главарю шайки, настоятельно рекомендовал оставить опасных иностранцев в покое. Главарь был вынужден с ним согласиться, особенно когда Кинтаро сломал обе руки наемному убийце, посланному по его душу. Главарь отправил в таверну «Благословенный сад» подарок с извинениями, даже не засунув в коробку парочку ядовитых змей. Ограничился маленьким скорпионом.
– Как я понимаю тех людей, которые заставляют женщин закрывать лицо, – сказал Кинтаро благодушно, глядя, как Итильдин вытряхивает из коробки скорпиона, берет поперек спинки и выпускает за окно. К яду пресмыкающихся и насекомых эльф тоже был невосприимчив. – Может быть, вам загримироваться под уродливых старых баб, а, рыженький? Как бы и этот твой друг, к которому мы собираемся, не попробовал затащить вас в гарем.
– Бахрияр – очень приличный человек, ученый, литературовед и переводчик, – чопорно сказал Альва. – Думаю, все, на что он способен, это предложить мне руку и сердце.
– Ну, это ничего, пока он другое не начнет предлагать. – Кинтаро расстегнул штаны и показал, что именно.
– Ух ты, – сказал Альва, облизывая губы. – Дашь подержаться?
На следующий день господин Тамани, получивший письмо от леди Альдис Аланис, прибыл в таверну «Ахмани аль-Рияд», чтобы лично проводить благородную криданскую леди и ее спутников к себе в поместье.
Леди Аланис передала ему письмо от кавалера Ахайре, написанное его красивым летящим почерком, хорошо знакомым Бахрияру Тамани. Арисланский филолог переписывался со знаменитым криданским поэтом уже года три или четыре, с тех пор как взялся переводить на фарис его стихи. Он был большим поклонником творчества Альвы Ахайре и криданской национальной литературы в целом. Тот факт, что Альва и Бахрияр ни разу не встречались лично, не мешал им испытывать взаимную дружескую приязнь. В свое время они обменялись портретами, и теперь Бахрияр сразу же узнал фамильные черты в двоюродной сестре кавалера Ахайре. Даже волосы у нее были такие же – роскошные и рыжие, только несколько длиннее, чем у кузена. Бахрияр не мог не отметить, как красива госпожа Аланис. Если быть точным, ему показалось, что более красивой женщины он за всю жизнь не видел. Впрочем, это впечатление, скорее всего, было следствием душевного подъема благородного ученого, вызванного письмом от своего кумира и встречей с его сестрой, а также фанатичным преклонением перед северной культурой и северным же типом женской внешности, который ему столь редко удавалось лицезреть в Арислане. Пределы родной страны ученый покидал редко, поскольку был большим домоседом, и все нужные сведения черпал из книг и рассказов путешественников. Именно поэтому он очень любил принимать гостей в своем поместье, расположенном в нескольких часах пути от Исфахана, в живописной зеленой долине. Приглашения к нему не мог избегнуть ни один образованный иностранец, слух о котором достигал ушей Бахрияра. В общем, избегать никто и не собирался, потому что господин Тамани заслуженно прослыл интересным собеседником и гостеприимным хозяином.
Учтиво поцеловав ручки дамам, Бахрияр заметил:
– Как жаль, что раньше кавалер Ахайре никогда не упоминал, что у него есть сестра. Мы могли бы свести с вами дружбу гораздо раньше, сударыня!
Леди Аланис весело ответила, ничуть не смутившись:
– Наше солнце криданской поэзии крайне не любит вспоминать о моем существовании. Он не может перенести, что людская молва, уж не знаю почему, считает меня гораздо красивее его и удачливей в любви. – Она очаровательно улыбнулась, и сердце Бахрияра начало плавиться, как воск на огне. Кажется, именно в этот момент он впервые подумал, что будет рад, если леди Аланис не просто посетит его поместье, а останется там надолго. Может быть, навсегда.
Путешествие было коротким и приятным, поместье – обширным и уютным. Итильдин впервые увидел такую особенность архитектуры, как внутренний дворик с фонтаном, и был весьма впечатлен. Большой дом из белого мрамора окружали фруктовые сады, виноградники, кукурузные поля, покрытые сложной сетью оросительных каналов. Густые заросли на берегах протекающей поблизости реки обещали отличную охоту. В доме было все, что только могло понадобиться для работы и отдыха, включая огромную библиотеку, винный погреб, арисланскую баню и обычную северную купальню, прекрасных поваров, расторопных слуг, домашний театр и небольшую обсерваторию. Хозяин считал своим долгом всячески забавлять гостей, приятно разнообразя развлечения. В один день они брали породистых коней из конюшни Бахрияра и скакали на охоту, в другой день проводили время за ученой беседой и бокалом вина, в третий осматривали хозяйство и поместье – в общем, наслаждались жизнью.
Итильдин, до того с успехом исполнявший роль безутешной вдовы, в обществе Бахрияра слегка расслабился и перешел к роли вдовы умеренно скорбящей. Господин Тамани очень располагал к себе. Он был человек с добрым сердцем и широкой душой, милый, воспитанный и разносторонне эрудированный. Как-то эльф провел часа три наедине с этим достойным ученым мужем, увлеченно обсуждая трактаты двух мудрецов, арисланского и криданского, об искусстве войны, пока леди Аланис с телохранителем гуляли в саду (на самом деле, наверняка валялись в ближайших кустах, натурально). Столь нехарактерные для мирной женщины интересы Итильдин, не моргнув глазом, объяснил тем, что происходит с отрогов Хаэлгиры, из старинного горского рода, испокон веков почитающего воинскую доблесть превыше всего. Бахрияр был в восторге.
Возраст его Итильдин затруднился бы определить, но Альва сказал, что Бахрияру уже ближе к сорока. Он обладал характерной для арисланцев внешностью: сухощавое телосложение, тонкие черты лица, кожа цвета кофе с молоком, нос с легкой горбинкой, густые брови, сходящиеся на переносице, живые черные глаза, волнистые черные волосы. И еще у него была короткая, тщательно подстриженная бородка. Эту деталь волосяного покрова, никогда прежде не виденную, Итильдин находил довольно забавной. Как пояснил Альва, у кридан и кочевников почти не было волос на теле, за исключением паха. Конечно, у тех северян, чьи предки происходили с Юга, вполне могла пробиваться борода или, скажем, волосы подмышками, но их безжалостно сбривали. В Арислане же усы и бороды у мужчин старше тридцати – традиция. Чем старше арисланец, тем длиннее борода. И на груди у них волосы росли, как убедился Итильдин на примере Бахрияра. Конечно, голым тот при дамах не появлялся, но из-за жары иногда расстегивал пуговку-другую на рубашке.
