Читаем без скачивания Бессердечная Аманда - Юрек Бекер

Рудольф опять работал над книгой — писатели не могут ничего другого. (Я представлял себе, что он пишет новеллу о своем романе с Луизой, содержание которой в моей новелле осталось тайной. Мне просто это казалось занятным — повесть о некой истории в истории.) Как-то раз, когда он отдел погруженный в работу за своим столом, он услышал, нет, скорее почувствовал едва уловимый шорох за спиной. За спиной у него, на пороге бесшумно отворенной двери, стояла Генриетта и с улыбкой смотрела на него. Эта ее привычка тайком за всеми наблюдать, как человек-невидимка, была ему хорошо известна, но в его кабинете она пока еще не играла в следопыта. (Прототипом, конечно, и в этом был Себастьян, который долгое время не знал более увлекательного занятия, чем сидеть в «засаде» — под столом, накрытым длинной, свисающей до пола скатертью, под кроватью, за висящими на вешалке в прихожей пальто — и тайно следить за всем происходящим в квартире. Он временно жил в индейском вигваме и носил на голове перья, с которыми не желал расставаться даже ночью, — только индейцы могут быть неуловимы, как привидения, и иметь повсюду свои глаза и уши! Однажды я спросил его, есть ли у него индейское имя, и он с гордостью ответил: Крадущийся Орел.) Рудольф улыбнулся ей в ответ и спросил, давно ли она тут стоит. Генриетта отрицательно покачала головой и приложила палец к губам. Зачем ему обязательно нужно было молчать? Она поманила его пальцем, пригласив следовать за ней.

В коридоре она опять жестом велела ему молчать и вести себя как молено тише. Выражение ее лица сулило сюрприз. Она на цыпочках пошла вперед, к комнате Луизы, там она наклонилась и припала к замочной скважине. Нет, ей незачем было наклоняться, замочная скважина находилась на уровне ее глаз. Она смотрела в отверстие, вытянув назад руку, как бы призывая Рудольфа чуть-чуть потерпеть. Через несколько секунд, видимо дождавшись желаемой картины, она отступила в сторону и рукой подозвала к замочной скважине Рудольфа, который изо всех сил боролся с желанием повернуться и уйти.

Генриетта не преувеличивала значение своего сюрприза: то, что он увидел, напрочь вышибло его из равновесия. В комнате находились Лили и Луиза. Одна сидела с бокалом вина в руке и курила, другая лишь на несколько секунд появилась в кадре; что она делала, было непонятно. Самое удивительное заключалось в том, как они обе выглядели: они были почти голыми, на них было только нижнее белье, еще больше подчеркивавшее наготу их розовых тел. Рудольф выпрямился; лицо его исказилось зловещей ухмылкой. Он взял Генриетту за руку и увлек ее обратно к кабинету, где можно было говорить вслух. При том хаосе, в который пришли его мысли и чувства, он не придумал ничего лучше, как сказать ей, что подслушивать и шпионить — это, конечно, увлекательная игра, но не стоит переходить границы. Ее мама и Лили, по-видимому, заняты чем-то, смысл чего им, сторонним наблюдателям, непонятен. Или она видела еще что-нибудь? Генриетта покачала головой. Он погладил ее по голове и отправил играть до ужина в ее комнату, в наделсде на то, что Луиза все же не забудет про ужин.

Забыть обо всем и вернуться к прерванному на полуслове предложению он уже был не в состоянии.

Его голова звенела от тревоги. Господи, что это еще за новость? Главное — не спешить с выводами, внушал он себе, главное — осторожность. Но он понимал, что возможных выводов не так уж много. В одно мгновение на него обрушилось несчастье, перед которым бледнели все муки и неприятности прошедших лет, вместе взятые. Он принялся высчитывать, как часто Лили сидела («сидела»!) с Луизой в ее комнате. Получалась жуткая картина. Он никогда не присоединялся к их многочасовым посиделкам; не только потому, что не мог терпеть Лили, но и из-за своего наивного простодушия. Впрочем, понятие «простодушие» он тут же счел неуместным: простодушен тот, кто не видит возможной, вероятной опасности; тот же, кто в июле не готовится к снежной метели, не простодушен, а всего-навсего нормален. Главное сейчас — не совершать необдуманных шагов; когда вокруг тебя рушится мир, главное — сохранить трезвый рассудок. Что было бы, если бы он резко распахнул дверь? Они бы уставились на него, раскрыв рот, а потом та из них, которая первая пришла бы в себя (наверняка Лили), поведала бы ему какую-нибудь дешевую историю о сути происходящего. Или нет, они бы упрямо молчали, они бы возненавидели его и впредь были бы осторожней. Или еще проще: ничего бы вообще не произошло — дверь, разумеется, была заперта на ключ. «Да?» — спросила бы Луиза через дверь, он сказал бы, что ему нужна книга с ее полки (за спиной злорадно хихикающая Генриетта), и та ответила бы, да-да, сейчас, и они бы лихорадочно оделись, открыли дверь, он вошел бы в комнату, где уже не было бы никаких следов преступления, и трясущейся рукой взял бы с полки какую-нибудь книгу.

Точно в срок — секунда в секунду — Луиза позвала его ужинать (не иначе, они себе поставили будильник!), но Рудольф отказался, сославшись на отсутствие аппетита. Он не хотел выяснять отношения с Луизой при свидетелях — не из деликатности, а просто опасаясь, что будет чувствовать себя скованным. Он еще плохо представлял себе, в какие формы выльется его ярость: было недостаточно просто потерять самообладание — нужны еще соответствующие слова. Но вскоре он решил, что приступ бешенства не следует готовить слишком тщательно, иначе он потеряет взрывную силу; хороший взрыв ярости и длительная подготовка плохо сочетаются друг с другом. Когда Лили ушла, он подошел к двери комнаты Луизы и уже готов был распахнуть ее, но в последнюю секунду повернулся и ушел: это была не его стихия — разыгрывать бурные семейные драмы.

Потом, лежа рядом с ней в постели, он спрашивал себя: было бы для него предпочтительней узнать о связи Луизы с мужчиной? Пожалуй, нет, но это не принесло облегчения — это все равно что сообщить пострадавшему от несчастного случая, что ему ампутируют не правую, а левую ногу. Луиза как ни в чем не бывало, с лесбийским равнодушием лежала рядом с ним и читала книгу. Это усилило его ярость, это казалось ему еще одним, дополнительным обманом. Он попытался представить себе ее лицо, если бы она застала его с мужчиной — мысль сама по себе невыносимая. Может, он сам во всем виноват? Может, причина заключается в том, что его любовные силы пошли на убыль, чего он сам, в отличие от нее, не замечал? Может, это все-таки его возраст? Нет-нет, так дело не пойдет; еще чего — чтобы жертва сама искала для преступника смягчающие его вину обстоятельства!

Тоном, даже ему самому показавшимся фальшивым, он наконец спросил ее, как они пообщались с Лили. Как всегда, ничего особенного, небрежно ответила Луиза, не осознавая чудовищности своих слов. Чем же они занимались все это время? Но она была увлечена чтением и явно хотела, чтобы он поскорее от нее отстал: Чем еще можно заниматься, когда нечего делать? Болтали. Бабские разговоры. Пили вино, курили. Разумеется, в окно — чтобы, не дай бог, не заругался строгий хозяин, если случайно войдет в комнату. И все? Она захлопнула книгу и посмотрела на него — с чего это он вдруг так заинтересовался тем, до чего ему никогда не было дела? Ну, хорошо: Лили все же рассталась с журналистом Хунзиккером, или он с ней; во всяком случае, они больше не встречаются; дочка Лили совершила свои первые шаги в мире эротики — с мальчишкой из параллельного класса; брат Лили в десятый раз подал документы на выезд и в десятый раз получил отказ. Ну что, интересно?

Время, отпущенное на взрыв эмоций, ушло, теперь ему оставалась лишь управляемая реакция. «И все?» — повторил он свой вопрос. «Какого черта?» — недоуменно уставилась она на него. Что ему от нее надо? Он что, записался в инквизиторы? Времени на колебания и раздумья не оставалось. Поскольку все равно надеяться на то, что Генриетта будет вечно хранить молчание, было глупо, он коротко и трезво рассказал историю с замочной скважиной. Я отчетливо вижу перед собой эту сцену в постели, но уже не могу воспроизвести слова; в моей памяти остались какие-то разрозненные фрагменты, которые не помогают, а, наоборот, только мешают реконструировать разговор.

Луиза расхохоталась (нервно? истерически? мелодраматически? — я уже никогда этого не узнаю, мне остается лишь заново решить это для себя). Расхохоталась, как будто услышала неприличнейший и в то же время остроумнейший анекдот. Во всяком случае, очень громко. Казалось, она смеется, чтобы выиграть время. Рудольф подавил в себе желание спросить ее: какую же ложь она приготовила ему на этот раз? Потому что это дало бы ей повод для оскорбленного молчания. Ее честолюбивый ум, подумал он, не позволит ей выдать какую-нибудь неправдоподобную чушь. И он не ошибся. Лили пригласили на свадьбу, сказала она наконец, а надеть ей нечего. Он же сам знает, что наряднее джинсов в ее гардеробе ничего нет. Денег у нее тоже не густо. Вот они и открыли шкаф и устроили демонстрацию мод. Лили перемеряла все ее тряпки и в конце концов выбрала светло-зеленое платье с розовыми рукавами.