Читаем без скачивания Опрокинутый купол - Николай Буянов

– На Игнач-Крест надежда невелика, – будто подслушав его мысли, сказал монах. – И помощи тебе не пришлют так же, как и не прислал ты.

– И что ты посоветуешь? – помертвевши, спросил Ярослав.

– Я постараюсь отвести от тебя опасность. Сейчас Батый в раздумье: его поход не укладывается в намеченные сроки. На Рязань он потратил неделю. Три дня – на Владимир, две недели на Торжок и Суздаль. Весной снег сойдет, его кони исхудают от бескормицы, увязнут в ваших северных болотах и не потянут обозы с награбленным. Его подданные не смогут осесть здесь – эти земли не годятся для кочевья. Реки набухнут и превратятся в озера. Батый понимает, что может увязнуть в этих местах. Но он также боится, что его войска, не взяв достаточно добычи, взбунтуются. У него будет единственный выход: повернуть на юг, в степи, чтобы успеть насытить своих нукеров золотом и вражеской кровью…

Ярослав поднялся со скамьи, несколько раз прошелся по горнице из угла в угол… Глаза, потухшие л было, снова загорелись алчным огнем. «Я дал ему в руки страшное оружие, – подумал Юлиан. – Русские княжества трясутся перед лицом неминуемой гибели (и продолжают умирать каждое в одиночку), они разобщены и деморализованы. Один лишь Ярослав отныне знает правду. Однако за это ему придется дорого заплатить. Наш король Бела будет рад такому сюзерену…»

– Позволь мне теперь удалиться, – сказал монах, сгибаясь в поклоне. – Я должен составить донесение своему господину.

– Ступай, – буркнул Ярослав, погруженный в собственные мысли. .

«Побывав во имя благоденствия Вашего, мой король, в улусе татар, – писал Юлиан при тусклом свете масляной лампы, – я попытался внушить главным предводителям язычников, что было бы опасной ошибкой идти в поход на королевство венгров-христиан, когда за незащищенной спиной имеется такой коварный противник, как Русь. И хотя у татарских мурз сохранилось желание идти на завоевание Рима и дальнейшего, внук Чингизхана Батый склоняется к мысли о разорении руссов и переносе военных действий юг, в прикаспийские степи. Чаши весов колеблются, мой господин, но Ваш покорный слуга все силы прилагает к тому, чтобы отвести опасность от Западной Европы. Смиренно тщу себя надеждой, что Вы не оставите меня в своей милости…» ;

…Еще при жизни Чингизхан разделил между сыновьями все захваченные земли и те, которым еще предстояло склонить колени. Старшему, Джучи, был предназначен улус с центром на реке Яике: Урал, Сибирь, Волга, Русь, Приднепровье и королевства Восточной Европы. Но знаменитый завоеватель умер в 1227 году. Умер и его сын Джучи. Батый, ставший во главе улуса, поклялся завершить то, что не успел осуществить его покойный дед…

Ярослав никогда не отличался особой набожностью, но тут его словно прорвало: едва дождавшись, когда за Юлианом закроется дверь, он рухнул на колени перед святым ликом Николы Чудотворца, покровителя Новгорода. Его губы запрыгали, взгляд блуждал… Высоколобый лысеющий старец, защитник невинно осужденных, смотрел князю прямо в глаза, и благословенный жест четко выписанной правой рукой – нежнейшей светло-розовой охрой по темно-коричневому – показался Новгородскому князю взмахом карающего меча: для каких дел просишь благости, нечестивец? А потом вдруг почудилось, будто с древней иконы глядит не святой Николай, а все тот же Юрий, бросившийся на лед Сити навстречу тяжелой татарской коннице. Только на этот раз лицо его было чистым, молодым и спокойным – то ли князь еще не знал, что скоро придется пасть в битве, то ли, вознесшись на небеса, успел забыть…

А вслед за этим и князь исчез. Всплыло нежное женское лицо… нет, лик – строгий, немного печальный, узкие яркие губы и глаза словно прозрачные завораживающие озера. Светло-русые волосы ниспадают волнами, струятся вниз, выбиваясь из-под жемчужной кики, почти закрывая собой драгоценные височные кольца с позолотой.

– Ты еще приползешь ко мне, тварь, – прошептал Ярослав. И сам испугался своих слов.

Заснеженные ели смиренно склонили ветви к самой земле. Весь лес в серебристо-белом инее напоминал сказочный терем – остановишься, залюбуешься, прислушаешься, и долетит до уха звон далеких хрустальных колокольчиков. Князь Олег заставил коня идти шагом, а сам, пригнувшись в седле, все старался не потревожить уснувшего сверкающего чуда. Он давно свернул с тракта и теперь медленно ехал по нетронутому снегу, бросив повод и любуясь красотой, что его окружала…

… И поэтому пропустил первый бросок. Что-то тяжелое, хрипящее навалилось сзади, послышался яростный крик… Конь дернулся, и двое разом упали с крупа и покатились, зарываясь в снег с головой. Мелькнул нож с длинным голубоватым лезвием – близко, у самого горла. Олег не думая перехватил запястье, вывернул, ударил локтем в чужой висок. Тот, что прыгнул ему на спину, теперь лежал, странно подогнув колени к животу. Остальные, бросившиеся было в атаку, резко остановились, образовав ровный полукруг, точно стая волков, обложившая оленя. Четверо. Пятеро. Шестеро…

Их было десятеро против одного. Но нападать они не спешили: все-таки князь был уже на ногах и стоял, чуть пригнувшись, сжимая в правой руке неразлучный сарматский меч, а в левой – отобранный у поверженного противника боевой нож. Нападавшие молчали, молчал и Олег. И так ясно (а рожи-то гладкие, подумалось отстранение, без морщин, не продубленные солнцем и морозом и никак не вяжутся с крестьянскими овчинными тулупами – недоглядел Ярослав).

Того, что стоял чуть впереди остальных – крепкого, будто грубо высеченного из целого дерева, в угадываемой под зипуном кольчуге, вооруженного датским боевым топором, Олег уже видел. Тот, кажется, сидел напротив, когда пировали в дружинной избе. Только имени он не запомнил: много народу, вино текло полноводной рекой… Жаль, хороший, должно быть, боец.

А пошел на такое…

А вот тот, который жался за чужие спины, был, напротив, знаком лучше некуда. Боярин Звяга Бирюч, из посадских. Интересно, что такого посулил ему Ярослав за предательство? Новых угодий, если присовокупит к своим владениям Житнев заодно с Белоозером? Некогда разбирать.

– Что застыли, трусы? – хищно спросил Олег, медленно перенося вес с ноги на ногу, будто пробуя сапогами землю: не подведи, родная! – Деритесь, коли хозяин велел! Или кишка тонка?

И обидно рассмеялся, перехватив чей-то замах на середине. Отпрянул, подождал, пока удар просвистит мимо, не задев, и не спеша, вроде лениво, провел мечом по чужим бедрам… Нападавший завыл от дикой, доселе незнакомой боли и осел на снег, орошая его алым. А Белозерский князь шагнул вперед, снова занося клинок над головой.

– Куда мы идем?

– Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Ольгес вздохнул и посмотрел в отцовскую спину, на прикрепленный над правым плечом длинный тяжелый меч, ясеневый щит и дорожную котомку. Вот так всегда. Ничего толком не объяснит – сам, мол, узнаешь, когда придет время.

С севера, из-за угрюмых круч, поросших кривобокими соснами, дул порывистый ветер. Юноша поплотнее запахнул на себе меховую куртку, поднял голову и смерил глазами расстояние до распадка, отмеченного чем-то более светлым, чем окружавшие бурые холмы (туф или песчаник), куда они с отцом стремились. Долго ли еще? Вроде бы совсем рядом, а шагаешь уже целый день (вышли-то на рассвете, а сейчас солнце клонилось к закату).

Ольгес привык к кочевой жизни. То, что ему, сыну мерянского князя, не пристало путешествовать по горам и лесам пешком, спать у костра, охотиться и самому чинить себе одежду, парнишку мало заботило. Другого он никогда не знал, а рассказы отца о былом воспринимались под настроение: иногда всерьез, чаще – как красивая сказка.

– А какая она была, моя мама? – спрашивал он, когда был маленький.

– Красивая, – скупо отвечал Йаланд Вепрь, глядя сквозь огонь костерка. – Ласковая. И очень добрая..

– Она была самая лучшая из всех, правда?

– Она была единственная. Других никогда и не существовало.

Когда Ольгес увидел свою седьмую зиму, Йаланд вырезал из ветви дуба крошечный, под стать детской руке, но почти настоящий меч. И стал обучать сына воинской науке – каждый день, утром и вечером, жара ли стояла на дворе, лютый мороз или хлестал проливной дождь. Мальчик, бывало, громко и отчаянно протестовал, случалось – плакал от боли и усталости… Йаланд был неумолим. «В этом мире, – говорил он, – у тебя только один шанс выжить: вовремя увидеть направленный тебе в горло клинок. И – убить самому, пока не убили тебя. Когда-нибудь ты поймешь…»

Небо из голубого стало розовым, затем фиолетовым. Уже догорал закат, когда в распадке показалось светившееся окошко. Ольгес к тому времени успел и несколько раз вспотеть, задыхаясь на крутых подъемах и продираясь через непролазные чащи, и снова замерзнуть, когда ледяной ветер забирался под куртку. Только гордость да упрямство не позволяли ему свалиться у ближайшего валуна, а заставляли переставлять затекшие ноги.