когда-то стояла Машина кроватка, висел вышитый рукой жены маленький запыленный коврик с изображением кошки, играющей в мяч.
Горбов с ужасом стоял посередине комнаты и все еще не мог понять, что же все-таки произошла.
Медленно, как больной, вышел он из избы и, бледный, молчаливый, побрел по разоренной улице. Людей нигде не было. Только на окраине он встретил сухого, сгорбленного горем старика и остановился. Горбов долго смотрел в желтые спокойные глаза старика и все не мог вспомнить, где и когда видел его.
— Ты что же, признавать не хочешь, Семен Андреевич? — спросил старик.
Горбов приподнял голову, внимательно посмотрел на старика и вдруг каким-то неузнаваемым, чужим голосом спросил:
— А где же семья моя, дедушка Иван?
— Семья? — тихо переспросил дед, помолчал и, низко опустив седую голову, сказал: — Семьи твоей нету, Семен Андреевич… гитлеровцы убили ее.
— Ты шутишь со мной, старик?! — закричал Горбов и схватил его за руку.
— Что же мне шутить, — освобождаясь от руки Горбова, сказал дед Иван, — тут они всех, и малых и старых, стреляли, которые живы остались, те сбегли. Вон, посмотри, какую посередь улицы могилу сделали, там все они лежат.
Только сейчас Горбов увидел высокий холм посередине улицы. Он подошел к холму, уже поросшему бурьяном, снял шапку, постоял и быстро пошел туда, откуда еще доносились разрывы снарядов и мин.
Шли дни. Горе стало постепенно выветриваться. Только строже и суровее стали глаза Горбова. Да и вся его фигура стала собраннее и решительнее. Он водил бойцов в атаки, предпринимал дерзкие налеты на врага. И все ему было мало, все казалось, что настоящее дело где-то еще впереди.
Теперь все реже и реже вспоминал он семью и уже никого не ждал, а лишь изредка доставал карточки и подолгу ненасытно смотрел и все не мог насмотреться.
Так незаметно в боях и тоске прошла холодная, сырая осень, затем ударили морозы. Наступил октябрьский праздник. Бойцы помыли и украсили блиндажи, покрыли столы и полки чистой бумагой, повесили портреты вождей и лозунги, сходили в баню, почистили обувь. И всюду, куда бы ни заглядывал Горбов, чувствовалось бодрое, праздничное настроение. К обеду пришла из тыла машина с подарками, и высокий плотный украинец старшина Цыбулько обошел всех бойцов и каждому вручил подарок.
Бойцы ходили по траншеям, веселые, приподнятые, делились папиросами и печеньем, показывали друг другу письма из тыла.
Последняя, самая маленькая, скромная посылка досталась старшине Цыбулько. Она лежала на дне огромного деревянного ящика, бережно завернутая в розовую бумагу и перевязанная голубой лентой.
Так уж повелось, что Цыбулько всегда доставались самые маленькие и скромные подарки. Он взял небольшой пакетик, повертел в руках и, глядя на обступивших его бойцов, рассмеялся:
— Це ж опять мени достались носовые платки с курительной бумагой.
Он присел на патронный ящик, развернул пакет и, улыбаясь, спрятал его под шинель.
— Я вам, хлопцы, не покажу свой подарунок, а то сглазите.
Бойцы были настойчивы, они все плотнее обступали Цыбулько и требовали:
— Нет, товарищ старшина, раз все показали, то и вы покажите.
Тогда Цыбулько встал с ящика и весело махнул рукой.
— Ну, чертяка з вами, покажу.
В пакетике, как и ожидал старшина, был шелковый кисет, носовые платки, шерстяные носки, папиросы и небольшой розовый конверт.
Цыбулько угостил товарищей папиросами и разорвал конверт.
Письмо было небольшое, написанное крупным детским почерком.
— Це ж якесь-то дитятко прислало мени подарунок, — с радостью сказал старшина: — Ну, слухайте, ще воно тут пишеть.
Бойцы сильнее задымили папиросами, и лица их стали серьезными.
«Дорогой боец, — не торопясь читал Цыбулько, — посылаю Вам небольшую посылочку и поздравляю Вас с Великим Октябрьским праздником и прошу Вас — отомстите за меня и за других девочек, у которых погибли мамы.
Теперь я осталась одна, папа мой с самого начала ушел на войну, и я не знаю, живой он или нет. А в прошлую осень к нам в деревню пришли фашисты. Они стали спрашивать всех, есть ли в деревне коммунисты? А потом кто-то сказал, что мой папа командир и коммунист. Фашисты очень били мою маму, потом били меня и спрашивали, где у нас золото. Но золота у нас не было. Офицер не поверил маме и еще сильнее стал бить ее и повесил на дереве и застрелил мою сестру Асю.
Я просидела три дня в сарае и убежала к тете. Потом вместе с ней через фронт пошла к нашим, но тетя попала на мину, а я осталась жива. Вот как мне тяжело было, дорогой боец. Сейчас я живу у Анастасии Ивановны Золотовой, она работает на трикотажной фабрике, и она мне как родная мама. Но скучно и тяжело мне без родных, и я часто плачу. Напишите мне, если у вас будет время.
Пока до свидания, остаюсь ваша незнакомая Маша Горбова».
Цыбулько читал все медленнее. Наконец, он вложил письмо в розовый конверт и тихим;, подавленным голосом сказал:
— Ось це подарунок! Дитятко ты мое ридное. — И все увидели, как по старым морщинистым щекам его скользнули слезы.
Бойцы молчали. Никто не мог говорить в эту минуту, никто не шевелился и даже не курил. На середину вышел лейтенант Горин, вынул из кармана пачку денег и протянул ее старшине:
— Здесь пятьсот рублей, возьми, пошлешь девочке.
Потом триста рублей протянул сержант Косов и сказал:
— Напиши ей, пусть пишет нам, мы ей помогать будем, не оставим.
А спустя еще немного Цыбулько сидел в блиндаже и считал деньги. Их несли из второй и третьей роты. К вечеру, когда у Цыбулько собралось три тысячи, а бойцы и командиры несли и несли ему деньги, он вспомнил, что делает нехорошо, не поставив об этом в известность командира батальона.
Через несколько минут он стоял в землянке капитана Горбова и докладывал:
— Так что, товарищ капитан, воны сами, як скаженны, несуть и несуть, даже не дали подумать за вас и согласовать це дило. Получается якось-то анархия, без согласования и разрешения командования.
— Ну, что ж, ничего плохого в этом нет, — ответил Горбов.
— Так и я ж кажу, что ничего особенного, а хлопцы кажуть: эх, и попадет тебе от капитана.
Горбов улыбнулся и, взглянув на виноватое добродушное лицо старшины, спросил:
— Ну, а где же это письмо, почему вы его не показываете? Его нужно было бы перед строем прочитать.
— Вот, то-то ж я и кажу, товарищ капитан, — протягивая розовый конверт, сказал Цыбулько.
Горбов вынул из конверта письмо и начал читать. Старшина стоял возле капитана и
