С такой суровой зимой Ада еще не сталкивалась, даже в Германии. Январь 1947-го. На Стрэнде сугробы по пояс. В иллюстрированном «Пикчер пост» фотографии снежных заносов: густой белый снег сплошной стеной обрушивался на поля и леса, железные дороги и шоссе. В комнате Ады был газовый камин, но кирпич потрескался от старости, а горелки через одну нуждались в чистке. Управляться с камином было сложновато, и Ада обжигала руки, пытаясь то прибавить, то убавить пламя. Из оконных щелей и из-под двери немилосердно дуло, пока Ада не раздобыла мешковины на рынке и, завернув ее в газету, не подложила эту «колбасу» под дверь. Сражаясь с ледяной сыростью, она купила керамическую грелку, закутывала ее в полотенце и клала в постель.
Адин приятель-торгаш догадывался, как у нее обстоят дела. В его лавке на рынке было полно прочных, носких тканей хорошего качества, что подтверждало клеймо на кромке. Но эти рулоны он доставал из-под прилавка, только когда никого поблизости не было. Ада регулярно наведывалась к нему. Синий муар хорош летом, но не надевать же один и тот же наряд каждую субботу, а в нынешний жуткий холод ей требовалось что-нибудь потеплее. Она недолго раздумывала ни над толстым драпом на зимнее пальто, ни над черным джерси на новое платье, хотя это означало, что в понедельник ей нечего будет положить на счет. Не страшно, она возместит убыток.
Джерси капризничал, норовил командовать, растягивался там, где не надо. Когда отключали электричество, — чтоб этого Мэнни Шинвелла черти взяли, тоже нашелся министр — Ада трудилась при свечах. Она еле видела, и приходилось подносить ткань к глазам по старой привычке, что появилась у нее в Дахау. Шила она по выходным, слушая радио: по утрам в субботу повтор выпусков про бравого шпиона Дика Бартона, днем в воскресенье — комедийную передачу «Препоны и рогатки». Рукава три четверти, декольте сердечком, подсмотренное Адой в женском журнале, длинная баска; у Ады оставался подкладочный материал, и она использовала его на юбку, чтобы та не провисала.
Субботний вечер, 1 февраля. Ступая по тротуару на высоких каблуках, Ада пристально смотрела под ноги: сперва вниз по Флорал-стрит, затем обогнуть актерскую церковь[62], потом по рыночной слякоти и валявшимся повсюду капустным листьям, вниз по Саут-стрит и оттуда — терпение вознаграждается — на Стрэнд. Снег забивался в туфли. Ноги промокли, а лодыжки сзади были забрызганы ледяной грязью. Отчистив чулки в дамской комнате, Ада глянула на себя в большое зеркало. С подплечниками она казалась выше ростом, на плотно облегавшем фигуру джерси ни морщинки. Вырез сердечком подчеркивал ее грудь, баска — бедра, а между ними — ее тонкая талия. Она поправила прическу. Ава Гордон. И даже очки ее не портили, нисколько. Сняв пальто, она сдала его в раздевалку и направилась в бар «Манхэттен». Как всегда, сунула шестипенсовик метрдотелю и позволила проводить себя к столику.
В баре было затишье.
— Погода, — объяснил бармен, — снег. Ни проехать ни пройти. А еще забастовка в «Савое». Это отпугивает людей, а вдруг забастовка распространится и на другие отели. Вам как обычно?
А дальше по накатанной. Она сделает глоток «Белой леди», выложит пачку сигарет на стол, вытащит одну и покатает ее между пальцами. Ада никогда не сидела за стойкой. Это вульгарно. И тем более не озиралась, не ловила взглядов незнакомых мужчин. Все было просто. Дождись джентльмена и посмотри, подмигнет ли бармен. Если подмигнет, значит, к ней подошел постоялец отеля. Тогда сними очки, клади их в сумочку и подожди еще некоторое время.
Стоило им спустить штаны, и мужчины превращались в маленьких мальчиков.
— Ни стыда ни совести, — говорила Скарлетт, — у этих мужиков. Иногда я встречаю их с женами, детишками и думаю, как такое может быть?
Раз или два мужчины просили Аду сделать то, чего бы они никогда не предложили своим женам, отвратительные вещи, странные, дикие. Ада полагала, что научилась разбираться в людях и парней видела насквозь. И однако всякое случалось.
— Требуй надбавки, — посоветовала Скарлетт. — В разговоре-то они обходительные, но стоит им остаться с тобой наедине, и — бац! — будто крысы подвальные.
Ада совет отвергла. Она — девушка, с которой хорошо проводить время, не профессионалка, как Скарлетт. Она просто встает и уходит, забирая деньги. Зная, что предъявлять претензии никто не будет.
Они любили поговорить, все без исключения. О том, о чем не могли рассказать своим близким. Бедняги. Иногда Ада сравнивала себя с новомодными душеспасателями — и чем она хуже? Высадка в Нормандии. Аламейн. Натерпелись страху. Их не понимали, не хотели слушать. Они отсутствовали так долго, что дети смотрели на них как на чужих дяденек, жены отворачивались от них. На гражданке им пришлось туго. Ну как было на войне? Здорово? Ответ «нет» сочли бы дурным тоном. Кому и когда было здорово на войне? Аде ли не знать. Понимаю, что вы чувствуете. Прошлое запрятано глубоко внутрь, запечатано пробкой так крепко, что ей казалось, не ровен час — и ее разорвет. Ты первый человек, с кем я смог об этом поговорить, слышала она от всех и каждого. Вот бы ей найти понимающего человека и выплеснуть все, что скопилось, наружу.
— Доверься мне, — шептала Ада.
Она могла бы нажить целое состояние, торгуя военными тайнами. Либо требуя отдельной платы за то, что она их слушает. Слово — серебро. У Ады отлично вышло бы вести колонку в журнале, успокаивать отчаявшихся: разделенная беда — уже полбеды. Ее мужчин преследовали воспоминания о погибших, раскрошенных на куски, пусть это даже были совсем незнакомые люди. Война никуда не делась. Она засела внутри, и, словно о постыдной гноящейся ране, о ней избегали упоминать. Они страдали молча. Ада хорошо понимала своих джентльменов.
Но ведь они не были ее друзьями. Она предлагала им услуги, а им хватало средств эти услуги оплачивать — с их-то ветеранским пособием.
— Позвольте мне. — Он уже приготовился чиркнуть спичкой из упаковки с надписью «Смитс». У него были темные волнистые волосы, разделенные на косой пробор, щедро набриолиненные. Полноватый, смуглый, а лицо пухлое, совершенно детское, как на рекламе молока для младенцев. Если он и служил в армии, то очень недолго. Большинство мужчин, с которыми знакомилась Ада, были худыми, поджарыми и будто вечно голодными — еще бы, на армейских пайках не раздобреешь. Загораживая ладонью пламя, он наклонился к Аде. Из-под манжет показалась черная шелковистая поросль. Отлично сшитый костюм, такие не выдают при демобилизации, и ткань не дешевая. Бизнесмен. Деловой человек.
— Спасибо, — сказала Ада.
— Ждете кого-то? — Он говорил с акцентом. Итальянским, определила Ада. Либо испанским.
Этот кусок диалога у Ады от зубов отскакивал. Жду. Но они запаздывают. Да, я буду рада, если вы составите мне компанию. Если мужчина ей не нравился, она всегда могла его отшить. Но этот был привлекателен на свой лад.
— Впервые в Лондоне?
— Нет, — ответил он. — Я здесь давно, прижился и чувствую себя лондонцем. А вы?
— Надо же, и я тоже.
— Выходит, у нас много общего. Джино Мессина. — Он взял ее руку и поднес к губам.
— Откуда вы родом?
— С Мальты, с островка в Средиземном море.
— Сдается, там всегда жарко. И поэтому вы такой смуглый?
Он рассмеялся. Заразительно, и Ада не удержалась: ха-ха-ха. Ей было легко с ним.
— А вас как зовут?
— Ава, — она чуть не добавила «модистка», — Ава Гордон.
У него на войне все было здорово, ни жалоб, ни обид.
— Но я не люблю вспоминать те времена.
— Я тоже, — с облегчением подхватила Ада. Хоть какое-то разнообразие. — Надо смотреть в будущее, так я считаю.
Положив ногу на ногу, она подоткнула под себя юбку там, где та помялась. На туфле след от растаявшего снега. Но его несложно будет отчистить.
Она не требовала денег вперед, как девушки у барной стойки, но тактично оставляла сумочку приоткрытой. Бегло проверяла, все ли ей отдали: такси, швейцару, вознаграждение. Ей нравилось это слово. Миссис Б. получала вознаграждение за свои услуги, а также врачи и адвокаты.
— Вы здесь каждую субботу? — спросил Джино, когда она одевалась, собираясь уходить.
— Почти каждую.
— Как насчет следующей недели? Я должен занять место в очереди?
— Нет никакой очереди.
— Рад это слышать. В таком случае займитесь мною.
Он был очень мил, обходителен даже, континентальный шарм и детская улыбка.
Она кивнула.
На неделе Ада связала розовый кардиган из ниток от распущенной старой кофты, найденной на благотворительном базаре. Часами просиживала у камина, терпеливо нанизывая петлю за петлей и слушая радиопьесу. Джино предложил снова увидеться. Она наденет синее муаровое платье, но в такую погоду необходимо утеплиться. Кардиган Ада снимет, когда он придет, но пока ждет, мерзнуть не хотелось. Сочетание синего с синим рискованно, серый мрачноват. Розовый оказался просто находкой.
