Рядом с повседневной жизнью, обычной, прозаической, билась лихорадочно тут же рядом, бок о бок, другая жизнь, фантастическая, переплетенная из многозначительных оглядываний назад, прорицаний относительно ближайшего будущего и всевозможных цветастых миражей, созданных распалённым воображением…
У германского посольства — в спокойное время это никого не удивило бы — стояли два тяжёлых, громадных фургона. Это обычная привилегия всех посольств, минуя всякие таможенные досмотры, получать из своих стран подобные фургоны, с их провозимым бесконтрольно багажом. Мало ли что может в них заключаться, в этих монументальных, окрашенных в яркие цвета вагонах? Да, вагонах — так они велики и непроницаемо закрыты со всех сторон. Мало ли что? Многое, начиная с мебели посла, который, не удовлетворяясь казенным убранством, свои интимные комнаты решил обставить собственной мебелью.
И никогда, ни в ком такие фургоны не будили никаких подозрений. Стоят, пускай себе стоят!.. И обыватель, кинув равнодушный взгляд, проходил мимо. И разве только у иных шевелилась зависть:
— Чёрт побери! Хорошо им, дипломатам! Сколько всякой всячины могут привезти безданнобеспошлинно!..
Но теперь настали другие дни, и по-другому относилась публика. И чудились ей в этих фургонах бог знает какие страхи и ужасы. И сообщались с таинственным видом на ухо такие вещи!
— А вы имеете понятие об «начинке» этих фургонов?
— Нет, а что?
— Это, батенька вы мой, в самый бы раз Шерлоку Холмсу. Начинка-то ведь «живая»!
— Как живая?
— Так! Немцы! Человек пятьдесят. Их и спрячет посольство…
— Зачем?
— Чудак человек, зачем? Начнется война. Мало ли какую могут они выдумать каверзу!
Собеседник основательно возражал на это:
— Милый вы мой! Зачем им, спрашивается, с такими предосторожностями привозить сюда пятьдесят немцев, когда этого добра видимо-невидимо, как собак нерезаных в Петрограде. Целые тысячи! Да что — десятки тысяч немчуры, преданной своему кайзеру и своему фатерланду.
— Так-то оно так, а все же…
Говорят, искать истину — всегда надобно искать посредине. Так и в данном случае. Разумеется, это не была мебель — в фургонах. Настало такое время, что не обзаводиться мебелью германскому послу надлежало, а того и гляди, самому придется уехать. Но, конечно, в свою очередь, это не была полусотня загадочных немцев, порождённых обывательской фантазией. Это были внушительные, тяжелые ящики. Ящики с пулеметами. Часть их осталась в здании посольства, другая часть перевезена в подвалы «Семирамис-отеля».
Узнав про это, обыватель, тот самый, который выдумал пятьдесят немцев, сказал бы:
— Что за чепуха! На кой, спрашивается, шут им эти пулеметы?..
Обыватель не знал о том, что немцы лелеяли мечту о десанте на Финском побережье и о заманчивых перспективах, морального и всяческого другого впечатления ради, овладеть Петроградом в первые же дни войны.
Мало ли какие рисовали себе картины? Во время бомбардировки Петрограда в самом центре столицы с нескольких крыш открывается пулеметный огонь. Какой эффект, какая паника! А до подобных «паник» господа пруссаки весьма и весьма охочи! То же самое или приблизительно то же самое думали они проделать в Антверпене и Брюсселе. Решено было, что, когда волна Вильгельмовых полчищ хлынет и обложит эти города, антверпенские и брюссельские немцы, надев остроконечные каски и синие мундиры, начнут расстреливать бельгийский гарнизон в тылу.
«Паника»… Хлебом не корми немца, только дай ему панику. Во имя этой самой паники месяцем спустя он бросал сверху бомбы в детей и старух беззащитных, рубил бельгийским юношам все пальцы правой руки, чтобы они никогда не могли стрелять.
И вот в эти самые дни, когда русский Нимрод болел душою за сербов, над которыми дамокловым мечом висело австрийское нашествие, когда гуляла по городу легенда о пятидесяти немцах и ящики с пулеметами по-братски разделились между посольством и «Семирамис-отелем», вернулся в это самое время Флуг.
И хотя он сделал много тысяч вёрст и с бешеной стремительностью кинематографической ленты объехал чёрт знает какое количество городов и земель, он вернулся так, словно всего на пару дней ездил куда-нибудь в Финляндию. И весь вид его и багаж — налегке. Путешествие не оставило никакой печати ни на его бритом лице с тусклыми глазами, ни на его чемоданах. Он завёл себе правило, чтоб в отелях никогда не смели оклеивать его чемоданы рекламными ярлыками. Пусть это делают суетные и тщеславные туристы, коллекционирующие подобные ярлыки и гордые тем, что на их чемоданах живого места не найдешь — так они густо облеплены цветными бумажками. Он человек серьезный, не из числа этих пустых фанфаронов…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Графиня Чечени ждала со дня на день Флуга. Он засыпал ее телеграммами. Ждала, призывая на помощь какое-нибудь чудо, чтоб он не вернулся совсем, и вот почему в одно прекрасное для него и совсем непрекрасное для неё утро — свалился он как снег на голову.
Прямо с вокзала в десятом часу Флуг громким, властным стуком в дверь поспешил разбудить ее. Она спала. И не одна. С нею был Вовка. Набросила на себя второпях капот, и начались переговоры сквозь закрытую дверь.
— Графиня, пустите меня!
— Вы с ума сошли! Спозаранку ломитесь. Я хочу спать, не одета и никаким образом не могу вас пустить!
— Я требую, слышите. Сию же минуту откройте. Именем императора!
Графиня волновалась. Стучали зубы. И она не знала, как поступить. Если она не пустит Флуга, она сразу вселить ему подозрение. Впустить — бог знает, что может выйти, если этот человек прорвется в спальню.
Все это взвешивал, лежа в теплой постели Вовка. Он сдерживал бешенство. С каким наслаждением избил бы он Флуга, но выскочить в одном белье — получился бы скандал, а главное, в этом есть элемент смешного. Мужчина в одном белье смешон и беспомощен…
Вовка нашелся. Он вынул из заднего кармана своих брошенных на стул брюк небольшой револьвер, по ковру, босиком, на цыпочках подбежал к Ирме, сунул ей эту опасную игрушку и назидательно шепнул:
— Не пускай его ни под каким видом в спальню, а будет лезть — пригрози стрелять…
На цыпочках же совершил обратный путь и юркнул под одеяло.
Флуга разобрало нетерпение.
— Откройте же наконец, или я взломаю дверь!
— Открою, не сходите с ума.
Ирма спрятала на груди револьвер, плотнее запахнув капот; щёлкнул ключ. Ирма отступила к дверям спальни.
— Войдите.
Он не вошёл, а влетел.
— Что это за новости?! Раз я сказал именем императора, которому вы служите, вы должны моментально пустить меня!..
— Ни вы, ни даже император не вправе вмешиваться в мою частную жизнь. А мой сон — это моя частная жизнь. Вы могли подождать. У нас нет таких срочных безотлагательных дел.
— Ах вот оно что! Вот каким заговорили вы тоном! Потрудись сказать, почему вы не отвечали мне на целый ряд последних телеграмм? Я возлагал на вас большие надежды, а вы ничего не исполнили, не ударили палец о палец. Я недоволен вами! Можно подумать… можно подумать, что вы изменили нам…
— Какие дикие мысли приходят вам в голову, — усмехнулась Ирма. И так естественно, что Вовка у себя под одеялом от удовольствия дрыгнул ногою и затряслась от беззвучного смеха его ассирийская борода. Поведение Ирмы внушило ему спокойствие. С громадной выдержкой баба! Но если Флуг, паче ожидания, прорвется в спальню, Вовка, забыв про элемент смешного, хватит его по черепу. И даже есть чем. Вовка облюбовал себе электрический утюг, сопровождавший Ирму во всех её скитаниях.
Но до утюга не дошло, хотя и было к этому близко.
Инстинктом отвергнутого самца Флуг почуял что-то подозрительное. Слишком уж тщательно оберегает графиня вход в спальню.
— Можно заглянуть?
— Нельзя.
— Там у вас кто-нибудь спрятан.
— Вы дурак, Флуг!
— Но почему же нельзя, если никого нет?
— Потому что чужому мужчине свою спальню утром не показывают. А вы мне — чужой!
— Значит, там спрятан любовник?
