30.1
Огонь внутри всё ещё живёт, хоть ледяная вода и выжгла половину. Вылезаю из бассейна — дрожь мелкая, полотенце липнет к телу, будто вторая кожа. Сердце стучит где-то в горле, в висках отдается пульсом. Сажусь в кресло, утыкаюсь ладонями в колени, будто могу прижать себя к земле и не сорваться.
А она рядом. Стоит обнажённая, и в этом нет ни тени смущения. Волосы прилипли к щекам, губы набухли от наших поцелуев, глаза горят, как у кошки в темноте. Смотрит так, будто всё уже решено.
— Марк, — голос низкий, твёрдый, почти обвиняющий. — Я люблю тебя. И ты неравнодушен ко мне. Ты уже изменил ей. Назад дороги нет.
Меня словно пробивает током. Подскакиваю, запахиваю полотенце, руки цепенеют.
— Ничего не было, — слова вылетают зло, хрипло. — Слышишь? Ничего.
Глаза у неё не дрогнули. Лишь лёгкий прикус губы, и от этого во мне снова дергается что-то, низко, там, где я сам себе не хозяин.
Я чувствую, как кровь снова бьётся в паху, и ненавижу себя за это.
— И ты будешь молчать, — голос мой глухой, тяжёлый, будто сам себе приговор выношу. — О том, что мы делали. Никому.
Воздух вязкий, в нём звон стоит, будто после выстрела. Я слышу своё дыхание, слышу, как хрустит ткань полотенца под пальцами.
А Ксюха улыбается. Не спорит. Но эта улыбка хуже любого слова. Она знает, что я сорвался. Что грань уже перешагнул, даже если я пытаюсь все исправить.
И в этой улыбке читается обещание. Что молчать она будет только пока сама захочет.
— Я вообще умею хранить тайны. Даже самые интимные, — она ползёт на четвереньках, грудь колышется, задница мелькает, дразнит, сводит с ума. Приближается медленно, как кошка, уверенная, что добыча уже никуда не денется. — Смысл себя сдерживать, если Даша всё равно ничего не узнает?
Меня сжимает изнутри. Кулаки впиваются ногтями в ладони, челюсть сводит.
— Я не уйду от Даши, Ксюш, — слова звучат жёстко, но голос срывается. — Смысл тебе тратить время на мужика, который всё равно ничего не сможет тебе дать?
— А мне ничего и не надо, — её пальцы уже на моей груди, скользят по коже, задерживаются на рёбрах, будто проверяют прочность. В глазах пылает. — Только твой член. Давно хочу взять его в рот и задыхаться, пока ты будешь меня трахать. Глубоко и долго.
Картинка встаёт в голове слишком отчётливо, словно это уже происходит. Я чувствую, как меня обдаёт жаром, как всё тело вздрагивает. Желание бьёт в пах молнией, мышцы сжимаются.
Я резко мотаю головой, как будто могу вытряхнуть её слова.
— Прибереги свои таланты для того, кто это оценит. Уходи.
Она усмехается, скользит взглядом по мне. Шепчет:
— Ты отсылаешь меня, потому что не можешь сдерживаться. Так не сдерживайся.
— Вали, сказал! — рявкаю, и голос ломается, будто у подростка.
— Как ты достал! — шипит Ксюха, голос дрожит от ярости и желания. — Хочется трахаться, трахайся! Нечего мне рассказывать про верность жене. Ты перестал ей быть верным в тот день, когда увидел мою грудь и не уволил. Так сделай это, Марк!
Я усмехаюсь, но внутри всё уже кипит.
— Я вряд ли найду ещё одну столь компетентную шлюшку, Ксюха. На тебя не встанет разве что у мёртвого, сама знаешь. Ты как ядовитый плющ. Красивая, но всё равно блядь. Но это помогает очень выгодно подписывать контракты.
Она дергается, в глазах вспыхивает огонь.
— Да как ты… Ты же сам просил развлечь партнёров, чтобы контракты подписывали!
— Беседой, Ксения. Беседой, — я рычу ей прямо в лицо. — Секс с ними — это твоя личная инициатива.
— Ну не всем же быть такими зажатыми монашками, как твоя жена.
Щёлк. Последняя спица в колесе ломается. Я вскакиваю, не чувствуя ни меры, ни границ. Сильной рукой хватаю её за шею, поднимаю, почти отрывая от пола. Она судорожно хватается за мои запястья, глаза расширяются.
— Никогда и ничего не говори про Дашу, — выдыхаю, и голос у меня чужой, низкий, как звериный. — Она моя жена. А ты навсегда останешься шлюхой Северова. Поняла?
Я отпускаю, и она валится на пол, кашляет, глотает воздух, глаза злые и мокрые. Быстро собирает вещи, не глядя на меня, и выбегает. Дверь хлопает так громко, что стены дрожат.
Остаётся тишина и стук моего сердца. В висках отдает болью. Я трясу руками, будто смогу стряхнуть с кожи её прикосновения. Но не получается.
Я остаюсь один. Слышу только, как капает вода с бортика и как стучит моё сердце. Тишина давит хуже её слов, хуже прикосновений.
Наливаю ещё. Водка обжигает горло, но не гасит картины в голове: её грудь, губы, шёпот.
— Домой надо ехать, — бормочу сам себе.
Но не двигаюсь. Пью дальше. И думаю — как потом посмотрю Даше в глаза.
И думаю так долго, что домой возвращаюсь только под утро. Тяжёлый, как после похорон. Пахнущий хмелью и чужой кожей.
Глава 31. Дарья
— Ничего, ничего, сейчас я отвезу тебя к себе. Там он до тебя не доберётся, — болтает Артемий, и голос у него почти весёлый, как будто рассказывает не про меня, а про чужую историю.
За окном сереет рассвет. Улицы пустые, редкие фонари гаснут один за другим. Сырой утренний свет полосами падает сквозь стекло, разрезает мой профиль, делает всё вокруг плоским и нереальным. На миг действительно кажется, что это не моя жизнь. Что я слушаю чужую драму за завтраком, охая и рассуждая, как бы я поступила.
— Артемий, я не поеду к тебе, — голос едва слышный, будто издалека.
— Успокойся, Дашуль, — он усмехается. — Квартира у меня большая, тебе и Тасе хватит места. С разводом я быстро всё решу. А хочешь — поедем со мной в командировку в область. Там места… мм… Этнический центр называется. Воздухом подышишь, отвлечёшься. А Марк пусть и дальше с Ксенией трахается. Раз ему нравятся эти тощие воблы. А мне ты нравишься.
Слова льются вязко, как патока, а я будто под водой — звуки глушат уши, дыхание вязнет. Прихожу в себя только тогда, когда его ладонь ложится на моё колено. Оно дрожит, а он давит пальцами, словно отмечая своё право.
— Останови машину, — сиплю я, скидывая его
