Читаем без скачивания Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

Следы недавнего изнеможения исчезли без остатка, болезненная синева вен вновь скрылась под кожей, и внутри неожиданно ослабевает тугой узел тревоги. Лишь теперь я понимаю, что какая-то часть меня всё это время втайне боялась, что он так и не оправится.

Я заставляю себя вновь перевести взгляд на его протянутую руку и невольно медлю.

— Им нужна я, а не ты, — тихо говорю я. — Если бы ты сказал, что хочешь вернуться в башню, думаю, они сняли бы с тебя железные оковы. Тогда каждый из нас смог бы пойти своей дорогой и попытаться спастись.

Уголки его губ едва заметно трогает сдержанная улыбка.

— Я говорил совершенно серьёзно. Колесо уже завертелось, и что бы мы теперь ни делали, нашу встречу уже невозможно отменить. Судьба всё равно приведёт нас туда, куда должна.

— Возможно, я вообще не верю в судьбу, — почти шёпотом отвечаю я.

— Даже если так, ты не можешь отрицать, что между нами существует связь, природы которой мы пока не понимаем. Мы с тобой слишком глубоко втянуты во всё это, и, думаю, нам стоит понять почему.

Я не могу с этим спорить. Во всём произошедшем слишком много совпадений, чтобы продолжать считать их случайностью. Наша встреча, огненная птица, приведшая нас к пещере, повстанцы, которые нашли нас именно там и привели сюда. Я не понимаю, что всё это значит, но с каждой минутой всё отчётливее чувствую, будто какая-то сила, неизмеримо превосходящая нас самих, неумолимо подталкивает нас навстречу неизбежному.

Сердце невольно начинает биться быстрее.

— Ладно. Но это ещё не значит, что я простила тебе цепи. И твои жестокие слова тоже.

Он слегка склоняет голову набок.

— Ты всё ещё сердишься из-за того замечания о некромантке?

— Ты назвал меня бесхребетной.

— А ты приписала мне вещи куда хуже.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут же осекаюсь. Возразить, по сути, нечего.

— Перемирие? — спрашивает он, едва заметно приподнимая бровь.

На короткое мгновение я замираю, а затем всё-таки вкладываю свою ладонь в его руку. Его кожа тёплая, что кажется почти невероятным после того ледяного холода, которым он был окутан всего несколько часов назад. Наши пальцы смыкаются, взгляды встречаются, и в висках начинает сильнее пульсировать кровь. Время словно замедляет свой бег, растягивая это короткое рукопожатие в бесконечно долгий миг, и мне кажется, будто весь остальной мир перестаёт существовать, оставляя лишь тепло его ладони в моей. Я почему-то не могу первой разжать пальцы, а мои пальцы будто сами запоминают движение его руки.

Когда мы наконец отпускаем друг друга, я уже не могу понять, кто сделал это первым или произошло ли это одновременно. Ещё мгновение назад нас соединяло тепло чужого прикосновения, а теперь между нами вновь пролегает пустота. Я слишком остро ощущаю эту внезапную пустоту и, чтобы хоть чем-то занять руки, машинально разглаживаю рукав, упорно избегая встречаться с ним взглядом.

Наконец, собрав в себе куда больше дерзости, чем чувствую на самом деле, я всё же спрашиваю:

— Она приходила к тебе?

— М-м?

— Та, что приходит в твои сны. — Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. — Она приходила к тебе, пока ты отдыхал?

Он смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Ты же сказала, что не могла уснуть.

— Да, но она ведь не…

Он неожиданно наклоняется ближе и осторожно прижимает палец к моим губам. Всё внутри мгновенно замирает, и дело не только в самом прикосновении. На одно короткое, почти неуловимое мгновение меня пронзает странное чувство, будто всё это уже когда-то происходило со мной.

— Нет, — тихо отвечает он. — Не приходила. И, думаю, не придёт, пока ты не уснёшь.

Он убирает руку и поднимается на ноги, и почему-то именно в этот миг я особенно остро чувствую, что его прикосновения больше нет.

— Или её отпугивает железо? — возражаю я. — Ты ведь говорил, что железо не подпускает её. Прямо наоборот тому, как работает связь между Суинврайг и её Ритфелвиром.

Он рассеянно касается пальцами оков, словно только сейчас вспоминает, что они всё ещё на нём.

— М-м. Никогда не доверяй тому, кто отнимает у тебя самого себя.

Я ворочаюсь остаток ночи, и слова Талиесина Винна снова и снова звучат у меня в голове. Я пытаюсь найти во всём этом хоть что-нибудь хорошее. По крайней мере, это не крики мертвецов. Орден никогда не пытался отнять у меня саму себя — во всяком случае, напрямую. Но они всегда прекрасно знали цену моей силы. И знали, что с каждым заданием мне всё труднее сохранить рассудок. Да, они утешают меня успокаивающими словами, ободряющими улыбками и бесконечными подарками, но разве этого достаточно? Однажды они оставили у меня в комнате корзину с лучшим сыром. Я едва добралась до своей комнаты, чувствуя, что вот-вот потеряю рассудок, и меньше чем за час съела всё до последней крошки.

Это ничего не исправило. Просто вместо головы расплачиваться пришлось желудку.

Но мне кажется, Талиесин говорил вовсе не об Ордене, несмотря на все их замыслы, и даже не о повстанцах. Он говорил об Осиане.

Сердце болезненно сжимается. Иногда, когда думаю, как сильно люблю его, мне кажется, будто иду ко дну. Словно тону в Ядовитом Море, лёгкие сводит мучительным спазмом, я тяну к нему дрожащие руки, а он меня не замечает. И именно в этом вся беда. Ему тяжело смириться с тем, кто я такая и на что способна. Каждый раз, когда на заданиях мне приходится возвращать мёртвых к жизни, он не может заставить себя смотреть. На его лице появляется знакомое страдальческое выражение, и он уходит, словно ему больно даже просто находиться рядом.

Я всегда принимала такую реакцию. Моя магия пугает большинство людей, и пусть его она тоже страшит, это единственная часть меня, которую он не может принять. Всё остальное он любит.

Всё остальное.

Я снова ворочаюсь в постели, сжимая в пальцах простыню. Неважно, что Осиан чувствует ко мне. Он всё ещё самый важный человек в моей жизни, и я должна спасти его от Ордена.

— У нас есть холодная каша и горячая каша. Тебе какую? — высокая женщина с густыми каштановыми косами протягивает мне две почти одинаковые миски с какой-то жижей. Разница между ними лишь одна: над одной в прохладном утреннем воздухе лениво вьётся пар, а другая выглядит так, будто простояла всю ночь на морозе и по краям уже успела схватиться тонкой ледяной